.RU
Карта сайта

Ханну Ю. Хаукка Президент христианского - 3

Глава 4


 
Когда, наконец, я добрался до стоянки на Бродвее, Майлз был искренне рад видеть меня.
— Я боялся, что ты опять ввязался в какую-то историю.
Когда я рассказал ему о двух преступных группировках, с которыми познакомился в те­чение часа, у Майлза возникла та же мысль, что и у меня.
— Теперь ты понимаешь, что ты никогда не смог бы встретиться с ними, если бы тебя не вышвырнули из суда и не напечатали твое фо­то в газетах?
На этот раз мы поехали прямо в прокурату­ру округа. Не потому, что мы надеялись, будто нас хорошо там примут, а потому, что путь к тем ребятам в заключении лежал только через нее.
— Мне хотелось убедить вас в том, что единственное, о чем я забочусь — это благопо­лучие этих ребят.
— Пастор, даже если бы каждое ваше слово исходило прямо из вашей Библии, мы и тогда не смогли бы разрешить вам свидания с ними. Единственная возможность увидеть этих ребят без разрешения судьи Дэвидсона — это полу­чить письменное разрешение родителей.
Передо мною открывалась новая возмож­ность.
— А вы не смогли бы дать мне их имена и адреса?
— Простите, но мы не можем этого сделать. Выйдя на улицу я вытащил из кармана по­трепанную страницу "Лайфа". Там была только фамилия руководителя шайки, Луиса Альваре­са. Майлз остался в машине, а я зашел в конди­терский магазин и разменял пятидолларовую бумажку на десятицентовые монеты. Затем я взял телефонный справочник и стал звонить всем Альваресам, которых только в Манхаттане было более двухсот.
 
— Это квартира Луиса Альвареза, который обвинялся в убийстве Майкла Фермера? — спрашивал я. В ответ — обиженное молчание. Разгневанные речи. Брошенная трубка.
Я израсходовал сорок монет, и мне стало ясно, что таким способом я никогда не попаду на свидание с ребятами.
Я вернулся к Майлзу в машину. Мы оба были обескуражены. Мы не имели ни малейшего по­нятия, что нам предпринять. Там, в машине, среди небоскребов нижнего Манхаттана, воз­вышавшихся над нами, я склонил голову. "Гос­поди, — молился я, — если мы здесь по Твоей воле. Ты должен Сам направлять нас. Мы боль­ше не знаем, что делать. Скажи, куда мы долж­ны пойти, потому что мы сами не знаем"
Мы бесцельно двинулись в ту сторону, в ко­торую была направлена наша машина. Оказа­лось — на север. Мы попали в огромный кру­говорот машин на Таймс-Сквер. Когда мы вы­брались из него, то потерялись у Сентрал Парк, где с трудом догадались о том, что там круго­вое движение. Мы попытались выехать на пер­вом же повороте, и оказалось, что эта авеню ве­дёт к центру испаноязычного Гарлема.
Внезапно во мне пробудилось желание выйти из ма­шины.
— Давай поищем место для стоянки, сказал я Майлзу. Мы остановились у первого же сво­бодного пятачка. Я выбрался из машины и по­шёл по улице. Я остановился в недоумении — внутренне побуждение пропало.
Неподалёку сидела группа парней.
— Где живёт Луис Альварес? — спросил я одного из них. Они молча уставились на меня. Я пошёл дальше. Через некоторое время меня догнал юноша-негр.
— Вы ищете Луиса Альвареса?
—Да.
Он странно на меня посмотрел:
— Того, что в тюрьме за убийство калеки?
— Да. Ты знаешь его?
Юноша продолжал смотреть на меня.
— Это ваша машина? — снова спросил он. Его вопросы начали надоедать мне.
— Да, а что?
Тот пожал плечами.
— Вы как раз перед его домом останови­лись.
Я почувствовал, как мурашки побежали у меня по телу. Я указал на старый дом.
— Он живёт здесь? — почти прошептал я. Парень кивнул. Я вопрошал иногда у Госпо­да, когда молитвы оставались без ответа, но ещё труднее поверить в столь ясно отвеченную молитву. Мы только что попросили Его направить нас, и Он привёл нас прямо к порогу Луиса Альвареса.
— Благодарю тебя, Боже, — сказал я вслух.
— Что вы сказали?
— Спасибо тебе, большое спасибо, — сказал я.
Увидев на почтовом ящике имя "Альварес", я быстро поднялся на третий этаж. В коридоре было темно и пыльно, пахло мочой.
 
— Мистер Альварес? — спросил я, найдя дверь с аккуратно написанной табличкой.
Кто-то откликнулся по-испански, и надеясь, что это приглашение войти, я толкнул дверь и заглянул в комнату. Там на стуле сидел строй­ный темнокожий мужчина с чётками в руках. Он поднял глаза и лицо его просветлело.
— Вы Дэви, — медленно проговорил он. — Вы тот священник, которого вышвырнули по­лицейские.
— Да, — сказал я и подошёл к нему.
— Я молился о том, чтобы вы пришли. Вы нам поможете?
— Я хочу. Но мне не позволяют увидеть Луиса. У меня должно быть письменное раз­решение от вас и от других родителей.
— Я дам его.
Альварес достал из кухонного ящика ручку и листок бумаги. Медленно написал разреше­ние увидеться с Луисом Альваресом,  аккурат­но сложил листок и отдал его мне.
— У вас есть адреса и имена других родите­лей?
— Нет, — ответил отец. — В том-то и дело. Мы не были близки с сыном. Господь привёл вас сюда. Он и доведёт вас до остальных.
Итак, спустя всего несколько минут после того, как мы наугад остановились в Гарлеме, я уже имел одно письменное разрешение. Я вы­шел из дома Альвареса, размышляя о том, воз­можно ли, что Господь буквально привёл нашу машину по этому адресу в ответ на молитву отца. Но мой разум искал другого объяснения.
Возможно, я видел этот адрес в какой-либо га­зете и сохранил его в своём подсознании.
Продолжая размышлять об этом, я спускал­ся по ступеням тускло освещённого коридора и тогда случилось то, что никак нельзя объяс­нить подсознательной памятью. Поворачивая за угол, я едва не столкнулся с юношей лет семнадцати, спешившим наверх.
— Прошу прощения, — произнёс я не оста­навливаясь.
Он взглянул на меня, что-то пробормотал и помчался дальше. Но когда я проходил под висящим фонарём, он остановился и вновь взглянул на меня.
— Пастор?
Я обернулся. Он вглядывался в сумерках, стараясь получше разглядеть меня.
— Это не вас вышвырнули из суда?
— Да, я Дэвид Уилкерсон. Мальчик протянул руку.
— Я Анжело Моралес. Я из компании Луиса. Вы были у Альваресов?
—Да.
Я сказал Анжело, что мне нужно было их разрешение на свидание с Луисом. И вдруг я почувствовал в этой встрече провидение Гос­подне.
— Анжело, — сказал я, — мне нужно разре­шение от родителей всех мальчиков на свида­ние с ними, но у нас нет

их адресов. Но, навер­ное, ты их знаешь?
Анжело сопровождал нас, пока мы не объе­хали весь Гарлем, где жили семьи всех на­ходящихся под судом мальчиков. Пока мы еха­ли, Анжело рассказал нам кое-что о себе. Если бы не зубная боль, он бы тоже был вместе со всеми в ту ночь, в которую ребята "отделали Майкла Фермера". Он сказал, что ребята, идя в парк, ни о чем не думали. Они просто отпра­вились в парк в поисках приключений. Если бы не Майкл Фермер, они бы здорово побесились.
"Побеситься" означало устроить драку меж­ду группировками. Мы многое узнали от Ан­жело, и наше предположение подтвердилось. Ребята из этой компании — все ли они были таковы? — скучали, чувствовали одиночество и внутри у них накипала злость. Они искали развлечений, жаждали общения с себе подоб­ными — и находили их, где только было воз­можно.
У Анжело была удивительная способность объяснять многие вещи. Он был смышлёным и привлекательным мальчиком и во всем хотел помочь нам. Мы с Майлзом решили, что, как бы ни повернулись в дальнейшем наши дела, мы будем поддерживать отношения с Анжело Моралесом и укажем ему другой путь.
В течение двух часов мы получили все под­писи.
Записав адрес Анжело и пообещав держать с ним связь, мы попрощались и поехали обратно в город. Сердца наши пели от счастья. И мы сами пели, пробираясь через толчею машин на Бродвее. Закрыв окна автомобиля, мы распе­вали хорошие, старые евангельские песни, ко­торые мы выучили еще в детстве. Свершившие­ся за последнее время чудеса вселили в нас уверенность, что, если мы опираемся на под­держку Христа, то все двери будут открыты перед нами.
Откуда мы могли знать, что спустя некото­рое время все двери снова с треском захлопнутся перед нами? Ибо, имея все подписи, мы так и не могли повидаться с подсудимыми.
Прокурор округа был очень удивлен, увидев нас так скоро со всеми требуемыми подпися­ми. Он выглядел как человек, который вынужд­ен делать невозможное. Он позвонил в тюрьму и сказал, что, если ребята захотят встретиться с нами, нас должны пропустить.
И вот в самой тюрьме перед нами стало со­вершенно неожиданное и непонятное препят­ствие, воздвигнутое не ребятами, не властями города, а нашим собратом-священником.
Тюремный капеллан, который заботился о ребятах, решил, что их знакомство с новым священником выведет их из духовного равно­весия. Каждый мальчик написал бумагу: "Мы хотим поговорить с Дэвидом Уилкерсоном". Но капеллан зачеркнул "хотим" и вписал "не хо­тим", и никакие мольбы не заставили его изме­нить свое решение.
И вот мы вновь пересекаем мост Джорджа Вашингтона, весьма и весьма обескураженные. Почему так случилось, что мы получили такую поддержку, но в конце все наши старания сно­ва сведены на нет?
Когда поздно вечером мы ехали вдоль Пен­сильвания Тернпайк и до дому оставалась еще половина пути, я вдруг увидел луч надежды в поглотившей нас тьме.
— Ха! — воскликнул я, разбудив своим воз­гласом Майлза.
— Что "ха"?
— Я знаю, что делать.
— Вот и хорошо, что все уладилось, — ска­зал Майлз, отворачиваясь и снова закрывая глаза.
Этот луч надежды мелькнул в образе заме­чательного человека — моего деда. Я наде­ялся, что он разрешит мне приехать к нему и изложить все мои затруднения.
 
 
 
 
 

Глава  5


 
— Знаешь, что я думаю обо всем этом? — спросила Гвен.
Мы пили с ней чай на кухне перед моим отъездом к дедушке.
— Мне кажется, тебе необходимо почувст­вовать свою причастность к некоей великой традиции. Я думаю, тебе хочется соприкос­нуться с прошлым, и мне кажется, что ты прав. Окунись в прошлое, Дэвид, именно это тебе сейчас нужно.
Я позвонил дедушке и сказал, что приеду к нему.
— Приезжай немедленно, — ответил он, — мы обо всем поговорим.
Моему деду было 79 лет, и он, как всегда, был полон энергии. Раньше моего деда знали везде. Он был англо-уэльско-голландского происхождения и был сыном, внуком и, может быть, правнуком священников. Начало тради­ции теряется в раннем периоде протестант­ской Реформации в Западной Европе и  на  Бри­танских островах.
Насколько я знаю, с тех пор, как священно­служители начали совершать христианские бракосочетания, в каждом приходе был какой-нибудь Уилкерсон.
До фермы моего деда, расположенной в То­ледо, штат Огайо, было довольно далеко. Боль­шую часть пути я провел в раздумьях о минув­шем: то были очень живые воспоминания, осо­бенно, когда речь шла о дедушке.
Дедушка родился в Кливеленде, штат Тенесси. К двадцати годам он уже был священником. Это хорошо, что он был молод, потому что жизнь была сурова. Он был разъездным пропо­ведником. Это означало, что большую часть времени он проводил в седле. Он ездил верхом от одной церкви к другой и обычно сам был и проповедником, и регентом, и церковным сто­рожем. Он всегда приходил в церковь первым, включал свет, выметал мышиные гнезда и проветривал помещение. Затем собиралась вся община и они пели что-нибудь старое — "Уди­вительная милость", "Что за друг нам Христос" и другие. Затем он проповедовал.
Проповеди моего дедушки были довольно необычными, и некоторые примеры и аргумен­ты шокировали его современников. Например, когда мой дедушка был молодым священником, считалось грехом носить ленты и перья. В не­которых церквах прихожане приносили нож­ницы. И если к алтарю подходила женщина, у которой на шляпе была лента, эти ножницы пускались в ход, да ещё читались нотации". Как же вы попадете на небеса со всеми этими лен­тами на вашей одежде?"
Но мой дедушка изменил свое мнение на этот счет. Став старше, он создал особый принцип евангелизации, который он назвал "методом отбивных".
— Ты побеждаешь людей точно так же, как ты побеждаешь собаку, — часто говорил он.
— Ты видишь на улице собаку с костью в зубах. Ты ведь не отбираешь у нее эту кость и не объясняешь, что это вредно для нее, просто даёшь ей отбивную и она бросает свою кость. Вместо того, чтобы забирать кости у людей или срезать перья с их одежды, я лучше подброшу им отбивных. Что-нибудь с настоящим мясом и жизнью внутри. Я расскажу им о Новом  Начале.
Дедушка проповедовал не только в церквах, но и на собраниях в палатках. До наших дней докатилась слава о том, как интересно удава­лось старому Джею Уилкерсону проводить та­кие собрания. Однажды, например, он пропо­ведовал в Джамайке, церкви на Лонг Айленде в Нью-Йорке. Собралось много народу, потому что был воскресный день и к тому же 4 июля — День независимости.
В тот день мой дедушка заехал к своему другу по какому-то делу, связанному со ско­бяными товарами. И тот показал ему какой-то новый материал, который трещал и рассыпался искрами, когда на него наступали. Он расчиты­вал, что это пригодится ему на фейерверке. Четвёртого июля. Дедушка был весьма заинт­ригован этим веществом и купил себе некото­рое количество. Затолкав его себе в карман, он вскоре забыл о нем.
Мой дедушка в тот день говорил о новой жизни во Христе, а также об аде, живо и образ­но описывая его. Во время проповеди его рука нащупала в кармане то самое вещество. Ти­хонько он высыпал его позади себя и с невоз­мутимым видом продолжал повествовать об аде, прохаживаясь по платформе, как вдруг из-за его спины повалил дым и затрещали искры. Вскоре разнеслась молва о том, что уж если Джей Уилкерсон проповедует об аде, то этот ад можно увидеть воочию.
Полагали, что мой отец будет таким же странствующим служителем, что и дед. Но мой отец был совершенно другим человеком. Он был больше священник, чем евангелист. По­скольку мой дедушка проповедывал по всей стране, то мой отец вырос, остро ощущая не­достаток надёжности и безопасности посто­янного дома, и это отразилось на его карьере. За каждый вечер был в новой. Мой отец со­здавал постоянные надёжные церкви, где его любили и в любое время могли обратиться к нему со своими бедами и нуждами.
— Я думаю, что для церкви необходимы оба типа священников, — сказал мне однажды отец, когда мы жили в Питсбурге. — Но я завидую способности твоего деда выбивать гордость из людей. Нам этого как раз недостает сейчас.
Именно это и произошло у нас, когда дедуш­ка в очередной раз заскочил к нам (он всегда именно "заскакивал").
Церковь моего отца располагалась в феше­небельном пригороде Питсбурга, где жили банкиры, юристы, врачи. Это было достаточно необычное месторасположение для церкви пя­тидесятников, так как наши службы бывают шумны и вольны. Мы старались проводить на­ши богослужения скромно и тихо из уважения к окружающим. Но дедушка решил показать, что мы неправы.
В те дни все наши прихожане старались подражать жизни своих соседей — быть сте­пенными и светскими.
— И мёртвыми, — говорил дед, — а ведь ве­ра даёт жизнь.
Отец пожал плечами, ему пришлось со­гласиться. И тут он допустил ошибку — по­просил деда проповедовать вместо него в вос­кресенье.
Я присутствовал на той службе и никогда не забуду выражения лица моего отца, когда при­шел дедушка и первым делом снял свои гряз­ные калоши и поставил их прямо на алтарь.
— Ну, — сказал мой дед, поднимаясь и осма­тривая пораженную общину, — что смущает вас в этих грязных калошах на алтаре? Я немного запачкал вашу прекрасную церковь? Я уязвил вашу гордость? Держу пари, что если бы я за­дал вам этот вопрос, вы бы ответили, что у вас ее нет.
Отец поёжился.
— Давай, давай, выкручивайся, — сказал дед, поворачиваясь к нему. — Где дьяконы церкви? Дьяконы подняли руки.
— Я хочу, чтобы вы открыли все окна. Мы немного пошумим. Я хочу, чтобы все эти бан­киры и судьи, сидящие на верандах своих до­мов, узнали, что это такое — радость в вере. Сегодня вы сами будете проповедовать своим соседям.
Затем дедушка попросил всех встать. Мы все поднялись со своих мест. Дедушка приказал нам маршировать по церкви, хлопая в ладоши. И мы маршировали и хлопали в ладоши. Он за­ставил нас хлопать в ладоши 15 минут, и по­том, когда мы хотели закончить, он покачал головой, и мы продолжали.
Затем он приказал нам петь. И так мы мар­шировали, хлопали в ладоши и пели, и каждый раз, когда мы замедляли шаг или переставали пение, дедушка открывал окна еще шире. Я взглянул на отца и понял, о чём он сейчас думает: "Что ж, этого я не переживу, но, всё-таки, хорошо, что так получилось". И он запел гром­че всех.
Вот эти была служба!
Отец узнал о реакции соседей на следующий день. Он пришел в банк по делу. И конечно же, за большим столом сидел один из наших сосе­дей. Отец хотел повернуть назад, но тот оклик­нул его.
— Преподобный Уилкерсон, вот это пение было у вас вчера в церкви! Все говорят от этом. Мы знали, что ваши люди хорошо поют и мы все время ждали, когда вы запоете. Это самое замечательное из всего того, что случалось в нашем районе.
Следующие три года в церкви царил дух свободы и силы. Это было для меня хорошим уроком.
— Ты должен проповедовать Пятидесятни­цу — сказал дедушка моему отцу, когда позд­нее они обсуждали ту службу. — Будучи осво­бождённой от всяческих наслоений. Пяти­десятница означает силу и жизнь. Вот что во­шло в церковь в тот момент сошествия Духа Святого в день Пятидесятницы.
— И когда в тебе есть сила и жизнь, — про­должал дедушка, — значит ты здоров, а если ты здоров, значит, ты можешь немножко и по­шуметь. Это полезно для тебя и, естественно, ты можешь немного испачкать свои башмаки.
Для дедушки испачкать башмаки означало не только ходить туда, где грязь и нужда, но также и то, что можно стереть носки ботинок от долгого моления на коленях.
Мой дед был муж молитвы, и вся его семья была похожа на него в этом отношении. Он воспитал моего отца в любви к молитве, а отец, в свою очередь, передал это мне.
— Дэвид, а ты молишься о помощи, когда у тебя неприятности? — спросил однажды у меня дед.
Сначала этот вопрос показался мне незна­чительным, но дедушка настаивал и я понял, что он клонит к чему-то очень важному.
 
Конечно же, я благодарил Бога за все хоро­шее, что у меня было: за родителей и дом, за учебу. И я постоянно, всей душой молился о том, чтобы однажды Господь избрал меня для исполнения Его воли в этом мире. Но я редко молил Бога о какой-то конкретной помощи.
— Дэвид, — сказал дед, глядя на меня без обычной искринки в глазах, — день, когда ты научишься открыто молиться о какой-то осо­бой нужде, станет днём, в который ты по­знаешь силу молитвы.
Я тогда не все понял из того, что он мне го­ворил, потому что мне было всего 12 лет и еще я инстинктивно боялся этой мысли — мо­литься открыто, публично. Это означало ска­зать вслух, так, чтобы слышали другие: "Я хочу того-то и того-то". А это означало идти на риск, что молитва не будет услышана.
Смысл дедушкиного высказывания открылся мне совершенно неожиданно и при трагиче­ских обстоятельствах. Сколько я помнил, мой отец был очень болен. У него была язва две­надцатиперстной кишки и более десяти лет он жаловался на боли.
Однажды, возвращаясь из школы, я увидел промчавшуюся мимо меня "скорую помощь". Я сразу догадался, куда она направляется и ещё издалека услышал крики отца.
В гостиной сидели несколько человек из на­шей церкви. Врач не пустил меня в комнату к отцу. Я бросился к маме.
— Мама, он умирает?
Мать посмотрела мне в глаза и решила ска­зать правду:
— Врач полагает, что он проживет не более двух часов.
В это время отец особенно громко закричал от боли. Мать сжала мое плечо и быстро побе­жала в комнату.
— Я здесь, Кеннет, — сказала она, закрывая за собою дверь, но прежде, чем дверь закрылась, я увидел, почему меня не пустили к отцу. Его постель и пол были залиты кровью.
В этот момент я вспомнил слова дедушки: "Тот день, когда ты научишься открыто мо­литься о чём-нибудь особенном, то будет день, когда ты почувствуешь силу". Вначале я хотел пойти в гостиную, где сидели члены общины, и сказать, что я буду молиться за то, чтобы мой отец выздоровел, но не смог этого сделать. Да­же в этот критический момент я боялся под­вергнуть испытанию свою веру. Не вняв словам деда, я спрятался от всех в подвале, где у нас хранился уголь, и начал молиться, стараясь громкостью голоса восполнить недостаток ве­ры.
Я не подозревал, что молился я как бы в громкоговорящую систему.
Наш дом обогревался горячим воздухом, и в каждую комнату были проведены трубы для него, выходящие из печи, рядом с которой я молился, поэтому мой голос разносился по всем комнатам. Сидевшие в гостиной вдруг услышали жаркую молитву, как бы прони­кавшую через стены. Слышали ее и врач, и мой отец, лежавший в кровати.
— Позовите сюда Дэвида, — прошептал он. Меня провели наверх

мимо любопытных глаз. Я пришел к отцу. Отец попросил доктора Брауна немного подождать в холле и сказал, чтобы мама прочитала 22 стих из 21 главы Евангелия от Матфея. Мать открыла Библию, нашла нужное место и прочитала: "И все, чего ни попросите в молитве с верою, получите". Я почувствовал сильное волнение:
 
— Мама, не можем ли мы применить это к папе?
Мать прочла этот отрывок раз двенадцать, и, пока она читала его, я поднялся с кресла, подошел к отцу и положил руку на его лоб.
— Иисус, — молился я, — Иисус, я верю то­му, что Ты сказал. Исцели моего папу.
Затем я подошел к двери, открыл ее и сказал громко и четко:
— Пожалуйста, войдите, доктор Браун. Я... (мне трудно было вымолвить это) я молился с верой в то, что отцу станет легче.
Доктор Браун снисходительно отнёсся к серьёзности двенадцатилетнего мальчика, улыбнулся тёплой сострадальческой, но без тени веры улыбкой. Но эта улыбка сменилась сначала замешательством, затем  выражением  крайнего  удивления, когда он осмотрел отца.
— Что-то произошло, — сказал он. Голос его прозвучал так тихо, что я еле расслышал, что он сказал. Дрожащими руками доктор Браун взял инструменты и измерил отцу давление.
— Кеннет, — произнёс он, поднимая веки моего отца, ощупывая его живот и проверяя давление, — Кеннет, как вы себя чувствуете?
— Я чувствую как будто бы прилив сил.
— Кеннет, — сказал доктор, — я только что был свидетелем чуда.
Мой отец тут же встал на ноги, а я в тот же момент был избавлен от сомнений о силе мо­литвы.
В этот день, направляясь на дедушкину фер­му, я вспомнил этот случай, происшедший много лет назад.
Я был очень рад увидеть деда таким же жиз­нерадостным, как всегда. Он стал немного мед­лительным в движениях, но его ум был по-прежнему живым и мудрость проницательной. Он уселся в старое кресло, и я рассказал ему о всех моих приключениях. Я говорил около ча­са без перерыва, а он только изредка задавал мне вопросы. Я закончил свое повествование своим собственным вопросом:
— Дедушка, что ты думаешь насчет всего этого? Как ты считаешь, был ли это Божий при­зыв помочь тем ребятам?
— Нет, — сказал дед.
— Но столько всего... — начал я.
— Я думаю, — продолжал он, — что эта дверь навсегда закрылась для тебя, Дэвид. Ду­маю, что Господь не даст вскоре возможности тебе увидеть тех семерых ребят. И я скажу те­бе, почему. Потому что, если ты увидишь их, ты сочтешь, что твоя миссия среди нью-йоркских подростков закончена. А я думаю, что для тебя приготовлены более важные вещи.
— Что ты имеешь в виду?
— Дэви, сынок, у меня такое ощущение, буд­то тебе вовсе и не предназначалось встре­титься с этими семерыми ребятами, но, напро­тив, с тысячами таких, как они.
Сделав паузу, чтобы я всё понял, дед про­должал:
— Я имею в виду всех запутавшихся, опу­танных грехом и преступлением ребят Нью-Йорка, которые могут кончить убийством, ес­ли мы не поможем им. У меня такое предчув­ствие. А ты, Дэвид, единственное, что должен сделать — это расширить свой горизонт.
 
Мой дедушка умел вдохновить меня. Мое прежнее желание как можно скорее убраться из Нью-Йорка переросло в совершенно проти­воположное желание вернуться назад и как можно скорее взяться за работу. Я сказал это деду, но он только улыбнулся в ответ.
— Легко говорить об этом, сидя в этой теп­лой кухне и разговаривая со своим старым де­душкой. Но подожди, когда ты встретишься с этими подростками и увидишь, насколько они полны ненависти и греха, ты увидишь, как не­легко будет работать с ними. Они хуже, чем ты думаешь. Это всего лишь подростки, но они знают уже, что такое убийство, изнасилование, гомосексуализм. Как ты собираешься разре­шить такие проблемы, когда столкнешься с ни­ми?
— Честно говоря, я не знаю.
— Позволь мне самому ответить на этот во­прос, Дэвид. Вместо того, чтобы останавли­ваться на этом, ты должен сосредоточить все внимание на самом главном в Евангелии. А что, ты думаешь, является самым главным?
Я посмотрел ему в глаза.
— Я достаточно много слушал своего соб­ственного деда, чтобы дать ему ответ из его собственных же проповедей. Самое главное в Евангелии — это возрождение, рождение к но­вой жизни.
— Ты отлично отбарабанил это, Дэвид. По­дожди. и ты увидишь, как действует Господь. И тогда в твоем голосе будет больше волнения. Для тебя это пока только теория. И все же ве­ликое во Христе очень просто: настоящая встреча человека с Богом производит переме­ну в нем.
Судя по тому, что силы моего деда в конце концов начали иссякать, я понял, что наш раз­говор скоро закончится. Дедушка встал с крес­ла и пошел к двери. Но зная, что в душе он лю­бит драмы, я чувствовал, что самое важное в нашем разговоре будет произнесено сейчас.
— Дэвид, — сказал дедушка, взявшись за ручку двери, — я действительно обеспокоен твоей будущей жизнью в Нью-Йорке. До сих пор ты был защищён совсем другим образом жизни. Когда ты встретишься с человеческой злобой во плоти, это может глубоко потрясти тебя.
И он рассказал историю, которая, как мне показалась вначале, не имела никакого отно­шения к нашему разговору:
— Однажды я прогуливался по холмам и увидел огромную змею толщиной 3 дюйма и 5 футов длиной. Она зловеще сверкала на солнце своей безобразной кожей. Я испугался её и не двигался, просто смотрел. И там я увидел чу­до — рождение нового существа. Змея сброси­ла свою старую кожу, превратившись в новое, поистине прекрасное творение. Она уползла, а старая кожа осталась лежать на солнце.
Когда ты начнешь работать в Нью-Йорке, не ужасайся внешнего вида твоих ребят, как я тогда вида змеи. Бог не обращает на это вни­мания. Он ждет, пока каждый из них не сбросит свою старую кожу. Он желает видеть человека. рожденного заново.
Не забывай об этом. Дэвид, когда ты встре­тишь своих змей, которых очень много на за­дворках Нью-Йорка.
 
 
 
 
 
2014-07-19 18:44
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © sanaalar.ru
    Образовательные документы для студентов.