.RU
Карта сайта

Книга прозы. Публикац и: александр ивановичсамойленк о. Жанр прозы: Журнал «Дальний Восток» - 21


Андрей-Арик
... Весь день на работе, на ногах, в дыму, в чаду, в грязной робе. Потом домой, десять минут в ванне, чай. И вновь молод и свеж. И кто поверит, кто узнает, что весь день это молодое бодрое тело томилось в грубой промасленной робе и что-то делало такое же некрасивое, несоразмерное силам и способностям. И слова, весь день слова – тоже грязные, пустые, не соответствующие юности, молодому восприятию мира...
Но вперед, в красивую вечернюю жизнь! Сейчас он натянет джинсы, чистые носки, свежую рубашку. Подойдет к зеркалу, что-то сделает с лицом. И всё. Не будет больше Андрея. Будет Арик. Смешно...


Так думает Андрей, одеваясь и представляя, как он пойдет сейчас по центральной улице, создавая вокруг себя некоторое и даже, что скромничать, ослепительное сияние молодости и внешности. С желтым, «подсоломленным» отливом волосы, легкий загар на розовых щеках, ну и так далее и тому подобное. И всё это отнюдь не застывшая маска. Всё это играет, переливается, искрится и создает тот самый ослепительный ореол, который нельзя не заметить и не запомнить...
Конечно, он встретит много знакомых, с каждым постоит, поговорит. Разговоры эти не отличаются разнообразием. Здесь можно годами встречаться с человеком и ни разу не услышать от него ни слова о его профессии и работе, так же, как и об истинных интересах или привязанностях. Часто, с увлечением, подробно или, наоборот, отрывками и намеками, с большой претензией на романтическую необычность, описываются недавние приключения. Арик в таких случаях слушает в пол уха, потому что давно понял, что все эти «приключения» необычны только для их участников. А на самом деле, собери их, эти истории, поставь в ряд – и получится бесконечное множество серых близнецов. Потому, как суть одна – кто, с кем и как познакомился, выпил, переспал, подрался и прочее. Ещё говорят о музыке. На дилетантском уровне, но с апломбом знатоков-меломанов. Ансамбли растут как грибы – только успевай запоминать названия...


А чаще, просто молча стоят, облокотившись на парапет и глазеют на бесконечную толпу, скользящую мимо. Смотрят на заграничные тряпки, выискивая симпатичные женские мордашки, фигурные задницы и зажигательные ноги...


В этот вечный Круг вход свободен для всех – лет до двадцати пяти. Также, как и выход. Состав постепенно обновляется. Женятся, заканчивают институты и уезжают, уходят в моря или в армию, взрослеют в конце концов и исчезают. Сходят с Круга. А на их место заступает новая «толпа», чтобы пройти всё сначала. И новенькие также стоят у парапета, «торчат», «тащатся», «балдеют», «базарят» ни о чём, наивно предполагая, что это они выдумали подобный образ жизни, что их молодежный «кайф» и «лайф» лучше всех прежних, существовавших до них, что только им принадлежит центр, город, мир... Они также глазеют на текущую мимо толпу, не задумываясь над тем, что в этой толпе идут люди, пять, десять, двадцать лет назад стоявшие на их месте. Идут бывшие «знаменитости»: «арики», «Гарики», «лорды», «серые», «колюни»... Идут, и кто с любопытством, кто со скрытой завистью, а кто и с неприкрытой иронией наблюдают за «новенькими» у парапета...


Андрей поначалу не воспринимал свою вечернюю жизнь слишком серьезно. Но постепенно втянулся в этот круг, стал завсегдатаем, прекратил читать книги, бросил писать стихи... Превратился в «знаменитость». В двадцать пять лет...
Два года назад он поступил на заочные подготовительные курсы в университет, собираясь сдавать экзамены на только что открывшийся факультет журналистики. Ему присылали на дом задания, он зубрил английский, историю, учил правила по русскому языку, читал литературу. И делал всё без натуги, не принуждая себя, с удовольствием, осознавая, что это его будущее.
Он написал сочинение. Тема была о поэте Блоке. И он взял эпиграфом четыре строки:


Что же делать, если обманула
Та мечта, как всякая мечта,
И что жизнь безжалостно стегнула
Грубою веревкою кнута?
Сочинение о поэте он каким-то образом обернул в рассказ, в котором присутствовал и он сам, матрос второго класса большого океанского танкера, и штормовые моря, и первая любовь...
Он взял за основу тот случай, когда они спасали «Свирь» в Тихом океане. Они тянули ее на капроновом тросе. Был одиннадцатибальный шторм, трос лопнул, «Свирь» с отказавшей машиной и поломанным рулем могла погибнуть. И на ней сто человек.
Они стреляли в «Свирь» из специального ракетного пистолета, подающего линь, но шквальным штормовым ветром снаряд сносило в сторону. И тогда послали несколько человек на мотоботе – завести на «Свирь» конец выброски, к которой привязан новый трос на танкере. Пошли только добровольцы. Андрей умолял старпома послать и его, и тот в конце концов уступил.
Каким-то чудом они смогли сбросить мотобот со шлюпбалки на воду и не разбить его о собственный борт. Удачно попрыгали в бот с низкой танковой палубы. На громадных провалах волн бот выглядел даже не щепкой, а словно одним из пенящихся воздушных лопающихся пузырьков, с которым в каждое мгновение может произойти любое непредсказуемое событие.
Но они все-таки добрались до «Свири» и успели подать выброску. Потом дизель на боте, залитый водой, вдруг заглох, моторист Малышкин чуть приподнялся, его вышвырнуло из бота, с огромной силой ударило о борт «Свири» и как будто какая-то морская пасть тут же поглотила тело. Оставшиеся трое бросились в кипящий водяной ад, и следующая волна-убийца вдребезги разнесла мотобот всё о тот же борт.
Их троих разбросало в стороны. В ярких оранжевых надувных жилетах их вздымало на гигантских волнах как поплавки на какой-то фантастической рыбалке великанов. Горы-волны скрывали их друг от друга и от кораблей, и они казались себе потерянными и погибшими...
Андрея крутило, бросало лицом в пену, сапоги тянули ко дну, вместе с воздухом он хватал носом воду. Его кидало вверх, в высокое пустое и страшное сейчас небо, а потом вниз, как будто на самое дно, тоже страшное. Вода и небо, небо и вода – только две последний стихии, остались в конечные минуты, да злые ждущие зрачки чаек и еще каких-то черных траурных жутких птиц, целящих прямо в голову. И всё, всё! Всего восемнадцать лет, так мало! Но память, чувства, его жизнь – сейчас, сейчас это исчезнет в кошмарном водяном хаосе! Но почему же именно здесь, сейчас, с ним?! Нет-нет, держаться, стянуть сапоги, дышать, добираться до танкера, там низкая вторая палуба, волны перекатываются по ней и...
Без мыслей, без слов – только ощущением прошлого и настоящего словно держало его что-то на поверхности и двигало, и смывало водяными смерчами мелкое и ничтожное.
Без слов, без времени, в застывшие мгновения, соединившиеся в несколько часов, когда в кипящей воде под ногами пять километров неизвестности и чужой жизни с призраками акул и морских чудовищ, в его мозгу пропелось всё основное, лучшее и высшее, что с ним случалось или должно было случиться в несостоявшемся будущем.
«Ни в бога, ни в черта не верит матрос, – да, это его любимая морская песня, её часто крутили по судовой трансляции, - А верит в простой талисман, он карточку милой по свету пронёс, за тридевять милей и стран...» – да, он слушал эту песню лёжа по вечерам в кубрике, закинув руки за голову, вспоминая ЕЁ, потом доставал фотокарточку и долго смотрел. А она, клявшаяся в любви, вышла замуж. Выгодно вышла...
Вперёд, вперёд, к танковой палубе!
И впечатления от жизни в образе матроса второго класса – они тоже с ним. С ним утраченная романтическая розовость, в которой нет места уборке судовых гальюнов и чистке унитазов, ежедневной борьбы с ржавчиной и покраске, тяжеленным мешкам с мукой по вертикальным трапам, двенадцатибальной полумесячной качке и блевотине за борт...
Вперед, вперед! К танковой палубе! «Что же делать, если обманула та мечта, как всякая мечта...»
Но как страшно и просто погиб Малышкин! Как проста и сложна жизнь! Вперёд, впеёед к танковой палубе! Он предчувствует своё будущее! Романтика – это сама жизнь, какой бы она ни была! Вперёд, он не погибнет...
Ему удалось в сочинении пробиться к этому будущему, стянуть с себя «грубую веревку кнута». Именно потому, что он верит в лучшее, что романтика всё-таки есть, есть во всём, только она глубоко, не на поверхности, он-то теперь это точно знает. Именно поэтому он очень хочет поступить на факультет журналистики. Так кончалось его сочинение.
Он получил за него пятерку. И письмо от преподавательницы. По каждому её предложению он чувствовал, что сочинение ей понравилось. Даже что-то большее прорывалось в её словах. То ли одобрительная скрываемая зависть, то ли непонятное ему, сдерживаемое волнение. Но в конце она приписала открыто: «Вы должны обязательно поступить на факультет журналистики или филологии. Обязательно!»
И Андрей готовился. Но чувствовал, что не успевает всё выучить. За пять лет многое подзабыл. И в это самое время открыли на филологическом нулевой курс – рабфак, для таких, как он, с рабочим стажем. Для него это был самый лучший вариант. Там он основательно подготовится, познакомится с университетскими порядками, не будет на следующий год робеть на экзаменах.
И он пошёл сдавать документы. Две характеристики – производственная и комсомольская, аттестат, выписка из трудовой, направление на рабфак. Всё в ажуре. Плюс пять лет трудового стажа. Два года морячил. Три года на заводе слесарем-наладчиком в цехе холодной штамповки. И сейчас вот слесарем-аккумуляторщиком в «Росмясорыбторге» устроился. Сутки через трое. Работа, конечно, не сахар. Тяжёлые сутки. Газ, испарения от щёлочи, свинца и кислоты. Бригада всего четыре человека. Сами ремонтируют погрузчики, заливают электролитом банки, заряжают. Очень напряжённые сутки. Но ничего, зато остаётся время для учебы.


Филологическое отделение располагалось в старинном здании. Возле двери с табличкой «Комиссия» толпилось с десяток девчонок. Андрей занял очередь и пошёл погулять по коридорам. Ему не терпелось представить себе, что он уже здесь учится, что всё это уже его, родное. Он остановился возле подоконника в конце коридора. Тут же стоял парень интеллигентного вида с тонким, но несколько прохиндейским «востроносым» лицом. Эдакий интеллектуал, знающий всё на свете, которого ни в чём не переспоришь.
– На журналистику? – спросил парень сходу.
– Да, – ответил Андрей.
– Я тоже. Сама Аркадия Семеновна Шестилапова принимает. - Андрею это имя ничего не говорило.
– Всего восемь мест осталось, – сообщил парень.
– Как восемь? Ведь двадцать пять?... – удивился, ничего не понимая, Андрей.
– Хе-хе. Семнадцать уже приняли своих.
– Как своих?
– Как-как... Дочки-сыночки. Я всё узнал. Я справку с типографии достал, будто там работаю...
Настроение у Андрея понизилось. Но всё-таки пять лет рабочего стажа придавали ему уверенности, когда он смотрел на толпящихся у двери вчерашних школьниц.
Подошла его очередь. Он вошёл, поздоровался. Шестилапова Аркадия Семеновна не ответила, не посмотрела ему в лицо, мельком заглянула в аттестат и сразу взяла выписку из трудовой.
– Вы работник торговли. «Росмясорыбторг»... Вам надо в торговый институт. Зачем вы к нам пришли?
– К-как... работник торговли? Я же слесарь-аккумуляторщик? –
удивился Андрей.
– Нам нужно направление на рабфак с завода. Или, если бы вы работали в газете, то...
– Но я же три года на заводе проработал? И матросом... Я же с завода только уволился... – он хотел ей всё объяснить, растолковать. Как он работал матросом, как тонул, и ещё всякие бывали ситуации. Шла война американцев во Вьетнаме, и их танкер заправлял наши ракетные эсминцы… И американские самолёты над мачтами… И американо-корейские учения, куда в самый центр они попадали и им угрожали…. И испытания ракет в Тихом океане, где они тоже присутствовали и заправляли наши специальные военные гидрографические суда - «Чажму» и «Чумикан»… Но эта секретная информация, он давал подписку… И как расскажешь, что на танкере во время войны, в которой ты принимаешь необъявленное участие, погибнуть можно в любую секунду… Как расскажешь, что в восемнадцать лет ты прошёл три океана, побывал во многих морях и многодневных штормах, что тебя «крестили» на экваторе, что ты ловил летучую рыбу и акул…


А потом - завод, целый день грохот прессов, штампы целый день стокилограммовые таскаешь. И сейчас сутки... Какой там работник торговли! Ему хотелось сказать, что он кое-что видел в жизни и понял, и будет хорошо учиться. А если станет журналистом или даже писателем, то будет писать без вранья и халтуры, будет вникать во всё, чтобы стало лучше и красивей. Ведь это занятие его! У него есть способности! Так ему хотелось ей сказать. Да не так! А выложить всю душу!
Но он перехватил её мимолётный взгляд. Она взглянула на его руки. А руки были не очень интеллигентные. Не как у работника торговли. Хотя он и драил их специальной щёткой с хозяйственным мылом, но в трещинках всё-таки оставалась машинная грязь. Да ещё ссадины и пятна ожогов от щёлочи. Погрузчики сделаны неудобно, пока подлезешь, руку и обдерёшь. Или ключ сорвётся.
Он перехватил её взгляд на его руки и, наконец, разглядел и сам её. Белое холёное равнодушное лицо с жирно намазанными ярко оранжевой помадой губами. Там, под этой человеческой маской он увидел что-то сытое, овечье, закруглённое, без мнения, без принципа, готовое выполнять все распоряжения другого такого же зажравшегося лица, лишь бы остаться на этом стуле, в этой привычной ячейке, в этой надёжной, пусть и ничтожной, но сытости. Она походя решала чужую судьбу, зарывала чужие способности, не взглянув даже на него, пришедшего «с улицы», без высоких рекомендаций.
– Вот, пойдите на завод, поработайте с годик... – его дурачили, шельмовали с удовольствием, с издёвочкой. «Семнадцать уже своих приняли», – сказал тот парень в коридоре. «Такой поступит. Пролезет. Им такой нужен.»
Андрей собрал дрожащими руками документы и вышел.
– Ну что, приняли? – подскочил к нему всезнающий интеллектуал.
– Да пошли... они все на... – ответил Андрей. Он хотел сказать «вы», но не сказал. Может, и не такой он, этот паренёк.
А сейчас Андрей собирался на очередную дискотню, чтобы снять там очередную размалеванную куколку лет семнадцати...
Звонок в дверь. Андрей открывает. На пороге плотный парень в милицейской форме. Протягивает удостоверение.
– Хотел бы поговорить с вами и с Еленой Петровной о вашей соседке.
– А... А в чем дело?
– А вы разве не слышали, что приключилось с вашей соседкой? – глаза следователя смотрят в упор и сердце Андрея обрывается и летит, летит куда-то вниз. «Неужели!?...»
Беспредел
Беспредел приоткрыл веки. Рукоятка, педаль, запах резины, металла, бензина... Хаотичное пространство, которое он не может понять и не может ощутить в нём себя. Он попробовал пошевелиться, вытянуть ноги и руки – они почему-то неестественно согнуты, но оказалось, что у него нет совсем сил, что руки и ноги его окоченели от какого-то странного, неведомого ему ранее холода, и весь он продрог и страшно ослаб, а вся одежда на нём отчего-то мокрая. Он скосил глаза, увидел свою куртку, набрякшую от пропитавшей её бурой крови и мгновенно всё вспомнил и понял! И страх ёкнул в нём, но тут же исчез, потому что от того, что он скосил глаза, у него сильно закружилась голова и он прикрыл веки, пытаясь остановить завертевшуюся карусель. И сразу появилось лицо матери. И почему-то той, делашихи, в подъезде... «И-и, и-и...» – не лицо, а её страх смерти, её «и-и».


«... Жалко. Мать. И эту. Зачем? Ничего не надо. Какой обман. Деньги. Обман. Ничего... Матери бы... домик. Жалко. Мать. И эту. Зачем? Не надо ничего. В двадцать четыре года... умирать", – откуда-то из далекого далека приходят обрывки мыслей и слов – уже нездешних. Слёзы стекают по вискам – впервые за много-много лет жуткой его жизни, которую ему всегда и везде навязывали другие, а сам он никак не мог уйти от её жестоких законов.
... Да, он пытался, пытался уйти, вырваться из такого существования!! Они жили с матерью в Питере, в полуподвальной коммуналке. Мать работала уборщицей. Сердечница, ей нужно было часто отдыхать. И он рос хилым, худющим бледным и болезненным пацаном. Всегда голодным. И мать его голодала всё детство, и материна мать, его бабка... И прадед, батрак, едва не умер в детстве с голоду. Крепкий же их, наверное, был когда-то род, что выжили, хотя и стали все больные. Прадед, мужик-золотые руки, построил сам, один, мельницу. И зажили неплохо, да раскулачили...
Он думал, что так и надо, что так все живут, пока в школу не пошёл. И там он не сразу понял... Но потом увидел. Что в «а» учатся богатенькие. И в «б» тоже. А он учился в «ж». И был один из самых замухрышистых и хреново одетых... А пацаны, его ровесники, широкоплечие, мордастые, щеголяли в джинсах, с магнитофонами, при карманных деньгах. И Ленинград в то время ломился от жратвы: мясо, колбасы, фрукты, шоколадные наборы... Иногда им, пацанам с их дома, удавалось «укатить» арбуз или дыню с разгружающейся машины – возле дома стоял гастроном, и это были все «фрукты» за год...
А ему тоже очень хотелось иметь широкие плечи и скулы, носить джинсы и слушать записи на своем маге...
... В девять лет он стал «гамщиком». «Chewinq qum» – жевательная резинка.


2014-07-19 18:44
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © sanaalar.ru
    Образовательные документы для студентов.