.RU

Глава 10. Во имя всего лучшего в нас - Айн Рэнд Атлант расправил плечи. Книга 3 Серия: Атлант расправил плечи 3

^

Глава 10. Во имя всего лучшего в нас


Дэгни направилась прямо к охраннику, стоявшему у дверей объекта «Ф». Она шла целеустремленно, спокойно и не таясь. Стук ее каблучков по тропинке раздавался в тишине под деревьями. Она подняла лицо к лунному свету, дав охраннику возможность узнать ее.
Впустите меня, – сказала она.
Вход воспрещен, – механическим голосом отчеканил он. – Приказ доктора Ферриса.
Я здесь по приказу мистера Томпсона.
Да?.. Я… я ничего не знаю об этом.
Я знаю.
То есть доктор Феррис мне ничего об этом не говорил… мэм.
Я говорю.
Но приказывать мне может только доктор Феррис.
Вы хотите нарушить приказ мистера Томпсона?
О нет, мэм! Но… если доктор Феррис сказал никого не впускать, это значит – никого. – Он добавил неуверенно и с мольбой в голосе: – А?
Вы знаете, что мое имя Дэгни Таггарт, вы видели мои фотографии в газетах рядом с портретами мистера Томпсо на и других членов правительства?
Да, мэм.
Решайте сами, хотите ли вы нарушить их приказ.
О нет, мэм! Не хочу!
Тогда впустите меня.
Но я не могу нарушить и приказ доктора Ферриса.
Выбирайте.
Не могу, мэм! Кто я такой, чтобы выбирать?
Придется.
Послушайте, – поспешно сказал он, вытаскивая из кармана ключ и поворачиваясь к двери, – я спрошу главного. Он…
Нет, – сказала она.
Что-то в ее голосе заставило его обернуться: в ее руке был револьвер, она целилась ему в сердце.
– Слушай внимательно, – сказала она. – Либо ты меня впустишь, либо я тебя застрелю. Попробуй выстрелить первым, если сможешь. У тебя есть только этот выбор. Решай.
Он раскрыл рот и выронил ключ.
– Убирайся с дороги! – сказала она.
Он в смятении затряс головой, прижавшись спиной к двери.
О Господи, мэм! – умоляюще захныкал он. – Я не могу стрелять в вас, ведь вы от мистера Томпсона! Но и впустить вас я тоже не могу – ведь доктор Феррис запретил! Что мне делать? Я маленький человек! Я только вы полняю приказы! Я не могу решать!
Это твоя жизнь, – сказала она.
Если вы позволите мне спросить главного, он мне скажет, он…
Я не позволю тебе никого спрашивать.
Но как же мне знать, правда ли, что у вас приказ от мистера Томпсона?
Никак. Может, никакого приказа и нет. Может, я сама по себе и тебя накажут, если ты мне подчинишься. А может, у меня есть приказ и тебя бросят в тюрьму за неподчинение. Может, доктор Феррис и мистер Томпсон это согласовали. А может, и нет и тебе придется ослушаться того или другого. Тебе придется решать самому. Спросить некого, некого позвать, никто тебе не поможет. Тебе придется решать самому.
Но я не могу! Почему я?
Потому что дорогу мне преградил ты.
Но я не могу! Я не должен решать!
Считаю до трех, – сказала она, – потом стреляю.
Подождите! Подождите! Я ведь не сказал ни «да», ни «нет»! – закричал он, сильнее прижимаясь к двери, словно лучшей защитой для него было не двигаться и не принимать никаких решений.
Один… – начала она; она видела, с каким ужасом он на нее смотрит. – Два… – Она понимала, что револьвер внушал ему меньший ужас, чем выбор, который он должен был сделать. – Три.
Она, которая не осмелилась бы выстрелить в животное, нажала на спусковой крючок и спокойно и равнодушно выстрелила прямо в сердце человека, который хотел существовать, не принимая на себя никакой ответственности.
Револьвер был с глушителем; послышался только стук упавшего к ее ногам тела.
Она подобрала ключ и подождала несколько коротких мгновений, как они и договорились.
Франциско приблизился первым, выйдя из-за угла здания. Потом к ним присоединились Хэнк Реардэн и Рагнар Даннешильд. Вокруг здания, среди деревьев, было выставлено четверо охранников. От них уже избавились: один был мертв, трое, связанные и с кляпом во рту, лежали в зарослях.
Она безмолвно отдала ключ Франциско. Он отпер дверь и вошел один, оставив дверь приоткрытой. Трое остальных остались ждать у двери снаружи.
Холл освещала голая лампочка, свисавшая с потолка. Наверх вела лестница, у ее подножья стоял охранник.
Кто вы? – вскрикнул он при виде Франциско, вошедшего с видом хозяина. – Сегодня сюда никому нельзя!
Мне можно, – сказал Франциско.
Почему вас впустил Расти?
Наверное, у него были причины.
Он не должен был этого делать!
Кое-кто думает иначе. – Франциско быстро оглядел холл. Второй охранник стоял на верхней площадке лестницы, глядя вниз и прислушиваясь к разговору.
Чем вы занимаетесь?
Добычей меди.
Что? Я спрашиваю – кто вы?
Имя очень длинное. Я назову его вашему главному. Где он?
Здесь задаю вопросы я! – Но он на шаг отступил. – Вы… вы не стройте из себя шишку, не то…
– Эй, Пит, да он и есть шишка! – крикнул второй охранник, парализованный поведением Франциско.
Но первый охранник старался не обращать на это внимания; чем больше он пугался, тем громче говорил. Он буркнул Франциско:
Что вам нужно?
Я говорил, что скажу об этом главному. Где он?
Здесь задаю вопросы я!
А я не отвечаю.
Вот как? – рассвирепел Пит, который мог придумать лишь один способ выйти из затруднительного положения: его рука потянулась к висевшему на бедре револьверу.
Реакция Франциско была стремительнее. Его револьвер стрелял бесшумно. Охранники увидели только, как револьвер вылетел из руки Пита. По его разбитым пальцам заструилась кровь, и он глухо застонал. Он упал, постанывая. Едва успев понять, что произошло, второй охранник увидел, что револьвер Франциско нацелен на него.
Не стреляйте, мистер! – закричал он.
Спускайся, подними руки вверх, – приказал Франциско, одной рукой держа револьвер и целясь, а другой подавая сигнал тем, кто ждал у двери.
Реардэн вошел в холл и, когда охранник спустился, разоружил его, а Даннешильд связал ему руки и ноги. Больше всего охранника, кажется, испугало появление Дэгни; он ничего не мог понять: трое мужчин были в кепках и ветровках, и, если бы не манеры, их можно было бы принять за шайку разбойников; присутствие женщины было необъяснимо.
Ну, – спросил Франциско, – где ваш старший? – Охранник мотнул головой в сторону лестницы:
Наверху.
Сколько всего охранников в здании?
Девять.
Где?
Один на лестнице, ведущей в подвал. Остальные наверху.
Где?
В большой лаборатории. Той, что с окном.
– Все?
– Да.
Что это за комнаты? – Франциско указал на двери, ведущие из холла.
Тоже лаборатории. Они заперты на ночь.
У кого ключи?
– У него. – Охранник мотнул головой в сторону Пита. Реардэн и Даннешильд достали ключи из кармана Пита и начали бесшумно и быстро открывать комнаты. Франциско продолжал:
– Кто-нибудь еще есть в здании?
– Нет.
– А заключенный?
А… да, кажется, есть. Наверное, есть, иначе мы бы здесь не дежурили.
Он еще здесь?
Этого я не знаю. Нам не говорят.
Доктор Феррис здесь?
Нет. Уехал минут десять – пятнадцать назад.
Дверь из лаборатории наверху выходит прямо на лестничную площадку?
– Да.
Сколько там дверей?
Три. На лестницу выходит средняя.
Куда ведут остальные?
– Одна в маленькую лабораторию, другая в кабинет доктора Ферриса.
– Они соединены друг с другом?
– Да.
Франциско повернулся к своим спутникам, и вдруг охранник взмолился:
Мистер, можно вопрос?
Давай.
Кто вы?
Торжественно, словно на официальном приеме, он представился:
– Франциско Доминго Карлос Андреас Себастьян Д'Анкония.
Охранник задохнулся от изумления. Франциско отвернулся от охранника к своим спутникам и начал шепотом совещаться с ними.
Через мгновение по лестнице быстро и бесшумно поднялся Реардэн.
У стен лаборатории располагалось множество клеток с крысами и морскими свинками; их туда перенесли охранники, игравшие сейчас в покер за длинным столом в центре помещения. Шестеро играли; двое с револьверами наизготовку стояли в противоположных углах, держа под прицелом входную дверь. Реардэна не застрелили сразу же, как только он вошел, лишь потому, что его лицо было всем знакомо. Его слишком хорошо знали и совсем не ждали здесь. Восемь человек воззрились на него, узнав и не веря собственным глазам.
Он стоял у двери, сунув руки в карманы с небрежным и уверенным видом хозяина.
Кто здесь за старшего? – коротко спросил он тоном человека, желающего оставаться вежливым, но и не желающего терять время попусту.
Вы же… не может быть… – запинаясь, начал длинный угрюмый человек за карточным столом.
Я Хэнк Реардэн. Вы здесь старший?
Да! Но откуда, черт возьми, вы взялись?
Из Нью-Йорка.
Что вы здесь делаете?
Как видно, вас не предупредили?
Разве меня нужно было… О чем? – В голосе начальника охраны ясно прозвучали обида, возмущение, подозре ние, что его боссы не сочли нужным поставить его в известность и тем самым подорвали его авторитет. Начальник был высоким, худощавым человеком с резкими движениями, желтоватым болезненным лицом и бегающими глазами наркомана.
О том, зачем я здесь.
Вам… вам здесь нечего делать, – отрезал начальник охраны, боясь одновременно и того, что его обманывают, и того, что ему, возможно, не сообщили о каком-то важном решении. – Ведь вы предатель, дезертир и…
Вижу, вы еще ничего не знаете, старина.
Семеро остальных охранников смотрели на Реардэна с суеверным трепетом и неуверенностью. Двое с револьверами наизготовку все еще автоматически, бездумно, как роботы, держали его на прицеле. Он, казалось, не замечал их.
Ну и зачем же, как вы говорите, вы здесь? – буркнул начальник охраны.
Вы должны передать мне заключенного.
Если вы из главного управления, то должны знать, что нам не должно быть известно ни о каком заключенном и что никто не должен его видеть.
Да, кроме меня.
Начальник охраны вскочил, рванулся к телефону и схватил трубку. Не успев поднести к уху, он тут же бросил ее: все поняли, что провода перерезаны и телефон молчит. Охранники запаниковали. Начальник охраны в смятении обернулся к Реардэну. В глазах его было обвинение. Он наткнулся на слегка пренебрежительный, укоряющий голос Реардэна:
– Так не охраняют, разве можно было до этого доводить? Отдайте лучше заключенного мне, пока с ним ничего не случилось, иначе я подам рапорт о вашей халатности и неподчинении приказу.
Начальник охраны тяжело опустился на стул, сгорбился над столом и поднял глаза на Реардэна. Его изможденное лицо стало похоже на мордочку одного из зверьков, что копошились в клетках.
Кто этот заключенный? – спросил он.
Дорогой мой, – сказал Реардэн, – если ваши непосредственные начальники не посчитали нужным сообщить это вам, я тем более не стану.
Они и о вашем появлении здесь не посчитали нужным мне сообщить! – вскричал начальник охраны. Голос его звучал злобно и беспомощно, заражая беспомощностью и подчиненных. – Откуда мне знать, что вы от них? Телефон не работает, кто может подтвердить ваши слова? Откуда мне знать, что делать?
Это ваши проблемы.
Я вам не верю! – Крик сорвался на визг, слишком резкий и потому неубедительный. – Не верю, что правительство могло послать вас сюда с заданием. Вы ведь один из друзей Джона Галта, предателей, которые скрылись, которые…
Ты ничего не слышал?
О чем?
Джон Галт договорился с правительством, и мы все вернулись.
Слава Богу! – воскликнул самый молодой из охранников.
Заткнись! Рылом не вышел о политике рассуждать! – рявкнул на него начальник охраны. Он снова повернулся к Реардэну: – Почему же об этом не сообщили по радио?
А вы считаете, что вышли рылом указывать правительству, где и как объявлять о своей политике?
Наступило молчание. Слышно было, как зверюшки царапают прутья клетки.
– Полагаю, следует напомнить, – сказал Реардэн, – что вы здесь не для того, чтобы обсуждать приказы, а для того, чтобы их выполнять. Не для того, чтобы знать или понимать политические соображения ваших боссов, высказывать свои суждения, делать выбор или сомневаться.
Но я не уверен, что должен подчиняться вам.
Откажитесь – и ответите за последствия. Сгорбившись над столом, начальник охраны медленно, раздумывая, перевел взгляд с лица Реардэна на охранников с револьверами, стоявших по углам. Почти неуловимым движением охранники прицелились. В комнате послышался нервный шорох. В одной из клеток визгливо пискнул зверек.
Думаю, следует вас предупредить, – сказал Реардэн несколько жестче, – что я не один. Мои друзья ждут снаружи.
Где?
У этой двери.
Сколько?
Увидите – так или иначе.
Эй, шеф, – раздался слабый, просящий голос одного из охранников, – не надо ссориться с этими людьми, они…
Заткнись! – взревел начальник охраны, вскакивая и целясь в говорящего. – Эй, вы, а ну не трусить! – Он кричал, стараясь обмануть себя в том, что уже знал. Они струсили. Он был близок к панике, не желая признаваться самому себе, что его людей каким-то образом разоружили. – Нечего бояться! – Он кричал это самому себе, стараясь вернуть себе уверенность в той единственной сфере, где чувствовал себя уверенно – в сфере насилия. – Нечего и некого! Я вам покажу! – Он резко обернулся и трясущейся рукой выстрелил в Реардэна.
Кто-то заметил, что Реардэн покачнулся и схватился правой рукой за левое плечо. Остальные в эту секунду смотрели, как револьвер выскользнул из руки их начальника и со стуком упал на пол. Начальник вскрикнул, из его запястья сочилась струйка крови. Потом уже все увидели, что слева в дверном проеме стоит Франциско Д'Анкония, который все еще держит револьвер с глушителем, направленный на начальника охраны.
Все вскочили, схватившись за оружие, но не осмеливаясь стрелять, и упустили момент.
– На вашем месте я бы не стал, – сказал Франциско.
Иисусе! – задохнулся один из охранников, с трудом пытаясь вспомнить имя. – Ведь это… это тот самый парень, который взорвал все медные шахты в мире!
Верно, – отозвался Реардэн.
Охранники невольно попятились от Франциско и, обернувшись, увидели Реардэна, все еще стоявшего в проеме входной двери с револьвером в правой руке. На его плече расплывалось темное пятно.
Стреляйте же, вы, подонки! – завопил начальник охраны своим растерявшимся подчиненным. – Чего вы ждете? Стреляйте, убейте их! – Он оперся одной рукой о стол, из другой сочилась кровь. – Я подам рапорт на каждого, кто не будет стрелять. Вас приговорят к смерти!
Бросьте оружие, – приказал Реардэн.
Семеро охранников мгновение стояли неподвижно, не подчиняясь ни тому, ни другому.
– Выпустите меня отсюда! – завопил самый молодой из них, рванувшись к двери справа. Он распахнул дверь и от скочил – на пороге с револьвером в руке стояла Дэгни Таггарт.
Охранники медленно пятились к центру комнаты, пытаясь осознать происходящее и совершенно утратив чувство реальности, и эта утрата обезоружила их; в присутствии таких легендарных личностей, которых они и не мечтали увидеть, они чувствовали себя так, будто им приказывали стрелять по привидениям.
Бросьте оружие, – повторил Реардэн. – Вы не знаете, зачем вы здесь. Мы знаем. Вы не знаете, кого вы сторожите. Мы знаем. Вы не знаете, почему вам приказано его сторожить. Мы знаем, почему мы хотим его освободить. Вы не знаете, за что вы сражаетесь. Мы знаем, за что сражаемся мы. Если вы умрете, вы даже не будете знать, за что умираете. Если умрем мы, мы будем знать за что.
Не… не слушайте его! – завопил начальник охраны. – Стреляйте! Приказываю вам стрелять!
Один из охранников взглянул на начальника, положил револьвер и, подняв вверх руки, отошел от группы в сторону Реардэна.
– Черт тебя побери! – заорал начальник охраны, схватил левой рукой револьвер и выстрелил в дезертира.
Едва тот упал, как окно разлетелось на тысячи осколков – с ветки дерева, как из катапульты, в комнату впрыгнул высокий, стройный человек. Едва встав на ноги, он выстрелил в ближайшего охранника.
Кто это? – раздался чей-то пораженный ужасом го лос.
Рагнар Даннешильд.
В ответ раздалось три звука: долгий, нарастающий панический вопль, грохот четырех револьверов, брошенных на пол, и лай пятого – начальник охраны внезапно выстрелил себе в лоб.
К тому времени как четверо уцелевших бойцов гарнизона начали приводить в порядок свои мысли, они уже лежали связанные, с кляпами во рту; пятый стоял, руки его были связаны за спиной.
Где заключенный? – спросил его Франциско.
В подвале… наверное.
У кого ключи?
У доктора Ферриса.
Где лестница в подвал?
За дверью в кабинет доктора Ферриса.
Показывай.
Едва они двинулись, Франциско повернулся к Реардэну:
Ты в порядке, Хэнк?
Конечно.
Хочешь отдохнуть?
Нет, черт возьми.
С порога двери, ведущей в кабинет доктора Ферриса, они глянули вниз, на пролет круто спускающейся вниз каменной лестницы, и увидели стоящего на нижней площадке охранника.
– Руки вверх, поднимайся! – приказал Франциско. Охранник увидел решительно настроенного незнакомца и поблескивающий револьвер. Этого было достаточно. Он медленно повиновался. Казалось, он с облегчением выбирается из сырого каменного склепа. Его оставили связанным на полу в кабинете вместе с охранником, который показал дорогу.
Четверо спасителей бросились вниз по лестнице к запертой стальной двери. До этой минуты они действовали четко и дисциплинированно. Теперь внутренние барьеры, казалось, рухнули.
Даннешильд сломал замок. Первым в подвал вошел Франциско. Он на долгую секунду загородил дорогу Дэгни – чтобы убедиться, что зрелище не испугает ее, затем впустил ее, и она устремилась вперед. Галт, весь обмотанный проводами, поднял голову и приветственно взглянул на них.
Дэгни опустилась на колени у края мата. Галт взглянул на нее совсем так же, как в их первое утро в долине; улыбка его была словно смех, в ней не было боли; голос звучал мягко и тихо:
– Ни к чему принимать это все всерьез, правда?
По ее лицу катились слезы, но она улыбалась радостно и уверенно:
– Конечно.
Реардэн и Даннешильд перерезали связывающие Галта ремни. Франциско поднес к его губам фляжку с бренди. Галт сделал глоток и, приподнявшись, облокотился на свободные теперь руки.
– Можно сигарету? – попросил он.
Франциско протянул ему пачку со знаком доллара. Рука Галта слегка дрожала, когда он прикуривал от зажигалки. Но рука Франциско дрожала еще сильней, когда он помогал Галту прикурить.
Взглянув на него поверх пламени, Галт улыбнулся и сказал, словно отвечая на не заданный Франциско вопрос:
Да, туго пришлось, но не очень, да и ток такой мощности не оставляет последствий.
Кем бы они ни были, я их найду… – сказал Франциско ровным, безжизненным тоном. Голос его был едва слышен, но присутствующие поняли – он найдет.
Если ты их найдешь, то увидишь, что то, что от них осталось, уже незачем убивать.
Галт взглянул на окружающих его людей; он видел огромное облегчение в их глазах и гнев, застывший на их лицах; он понимал, что сейчас они переживают то, что пережил он.
– Все позади, – сказал он. – Не мучайте себя больше, чем они мучили меня.
Франциско отвернулся.
Тебя… – прошептал он, – они мучили тебя… пусть бы это был кто угодно, только не ты…
Но это должен был быть именно я, ведь они хотели испытать последнее средство. Они это сделали, и… – он взмахнул рукой, словно сметая эту комнату, а с ней и тех, кто ее создал, на задворки прошлого, – и вот что из этого вышло.
Франциско кивнул, все еще не поворачивая лица; в ответ он лишь крепко сжал руку Галта.
Галт приподнялся и сел, медленно восстанавливая свободу движений. Дэгни тут же протянула руку, пытаясь помочь ему. Он взглянул ей в лицо. Она пыталась улыбнуться, сдерживая слезы. Сколько вынесло его тело! Но – она знала – ничто уже не имеет значения по сравнению с тем, что он жив. Глядя ей в глаза, он поднял руку и кончиками пальцев коснулся воротника ее белого свитера, подтверждая и напоминая ей о том единственном, что теперь имело для них значение. Губы ее слегка дрогнули, она улыбнулась, она все поняла.
Даннешильд нашел рубашку, брюки и остальную одежду Галта, валявшуюся на полу в углу комнаты.
Ты сможешь идти, как ты думаешь, Джон? – спро сил он.
Конечно.
Пока Франциско и Реардэн помогали Галту одеваться, Даннешильд спокойно, планомерно, никак не выказывая своих чувств, крушил вдребезги машину для пыток.
Галт еще неуверенно держался на ногах, но мог стоять, опершись на плечо Франциско. Первые шаги дались ему с трудом, но, дойдя до двери, он уже мог двигаться сам. Одной рукой он опирался на Франциско, другой обнимал плечи Дэгни, – это была и опора для него, и поддержка для нее.
Они молча спускались к подножию холма. Темная стена деревьев защищала их, укрывая от мертвенного света луны и еще более мрачного отблеска ее в окнах ГИЕНа, который остался у них за спиной.
На краю поляны в кустах за следующим холмом был спрятан самолет Франциско. На мили вокруг не было признаков человеческого жилья. Никто не мог увидеть и рассказать, как внезапно загорелись фары самолета, выхватив из темноты заросли сорняков; никто не услышал неистового гула мотора, ожившего по мановению руки севшего за штурвал Даннешильда.
Когда дверца самолета захлопнулась за ними и они почувствовали под ногами толчок пришедших в движение колес, Франциско в первый раз улыбнулся.
– Теперь я могу приказывать тебе, это мой первый и единственный шанс, – сказал он, помогая Галту улечься в откидывающемся кресле. – Лежи спокойно, расслабься и забудь обо всем… И ты тоже, – добавил он, повернувшись к Дэгни и указывая на кресло рядом с Галтом.
Колеса вертелись все быстрей, слегка подпрыгивая на рытвинах, как будто обретали большую легкость и целеустремленность вместе со скоростью. Когда толчки перестали ощущаться и внизу в темноте поплыли кроны деревьев, Галт молча наклонился и поцеловал руку Дэгни – он покидал мир, который оставался за окнами самолета, получив то единственное, что хотел у него отобрать.
Франциско достал дорожную аптечку и снимал с Реардэна рубашку, чтобы перевязать рану. Галт видел, как по плечу на грудь Реардэна стекает алая струйка.
– Спасибо, Хэнк, – сказал он. Реардэн улыбнулся:
– Я повторю твои же слова. Ты мне их сказал в день нашей первой встречи, помнишь? Я благодарил тебя, а ты сказал: «Не нужно говорить спасибо, я ведь сделал это ради себя».
– А я повторю, – сказал Галт, – то, что ты мне тогда ответил: «Вот за это и спасибо».
Дэгни видела, что взгляд, которым они обменялись, выразил больше, чем любые слова, даже больше, чем рукопожатие. Реардэн заметил, что она на них смотрит, и слегка прищурился, словно улыбаясь в знак одобрения, словно повторяя то, что сказал ей в своей короткой записке из долины.
Внезапно они услышали голос Даннешильда, который громко и бурно говорил, ни к кому из них. не обращаясь. Они поняли, что он разговаривает по рации:
Да, все целы и невредимы… Нет, с ним все в порядке, лишь небольшая слабость; он отдыхает… Нет, ранений нет… Да, мы все здесь. Хэнка Реардэна ранили, но… – он обернулся, – он мне сейчас улыбается… Потери? Да, мы там на несколько минут потеряли самообладание, но теперь все в порядке… Не пытайтесь обогнать меня. В Долине Галта я приземлюсь первым и помогу Кей в ресторане, мы успеем приготовить завтрак.
Кто-нибудь из посторонних может его услышать? – спросила Дэгни.
Нет, – ответил Франциско, – они не могут подключиться к этому диапазону.
И с кем же он разговаривает? – спросил Галт.
Примерно с половиной мужского населения долины, – ответил Франциско, – со всеми, кому хватило места в самолетах. Они летят за нами. А ты думал, они будут сидеть дома и не попробуют вызволить тебя из лап бандитов? Мы были готовы к открытому вооруженному нападению на институт или даже на «Вэйн-Фолкленд», если понадобится. Но мы понимали, что рискуем потерять тебя; они убили бы тебя, если бы поняли, что проиграли. Поэтому мы решили сначала попытаться вчетвером. Если бы мы потерпели неудачу, начался бы открытый штурм. Они ждали в полумиле. Наши люди стояли на постах в зарослях. Они видели, как мы вошли, и связались с остальными. Ими командовал Эллис Вайет. Кстати, он на твоем самолете. Мы не смогли добраться до Нью-Гэмпшира одновременно с доктором Феррисом, потому что, в отличие от нас, он мог пользоваться открытыми аэропортами. Кстати, скоро уже не сможет.
Да, – подтвердил Галт, – не сможет.
Это было единственным препятствием. Остальное оказалось просто. Я тебе потом расскажу подробней. В любом случае, для того чтобы разбить их гарнизон, нас четверых оказалось достаточно.
Когда-нибудь, – сказал Даннешильд, на секунду оборачиваясь к ним, – лет этак через сто, сторонники силы, явные или тайные, уверенные, что управлять теми, кто лучше их, можно только с помощью насилия, поймут, что происходит, когда грубой силе противостоят сила и разум.
Они это уже поняли, – сказал Галт. – Разве не этому ты их учишь двенадцать лет?
Я? Да. Но учебный семестр окончился. Сегодня я в последний раз совершил насилие. Это было моим вознаграждением за двенадцать лет. Мои люди уже строят в долине дома. Мой корабль спрятан в надежном месте, его никому не найти. Там он и будет стоять, пока я не смогу продать его кому-нибудь, кто найдет ему лучшее применение. Его переоборудуют в трансконтинентальный пассажирский лайнер – великолепный, хотя и небольшой. Я же начну давать другие уроки. Думаю, мне придется пройтись по трудам того, кто был первым учителем нашего учителя.
Реардэн усмехнулся:
Хотелось бы мне присутствовать на твоей первой лекции по философии в университете. Хотелось бы посмот реть, удастся ли твоим студентам не отвлекаться от этой лекции и как ты будешь отвечать на вопросы, не имеющие никакого отношения к теме. Не удивлюсь, если твои студен ты захотят задать их тебе, и не смогу их за это упрекнуть.
Я скажу им, что ответ на все вопросы в самом предмете.
Внизу, на земле, почти не было огней. Земля под ними лежала сплошным черным покрывалом, лишь кое-где в окнах административных зданий мерцал свет. Иногда можно было заметить дрожащий огонек свечи в окне какого-торасточительного хозяина. Большинство сельских жителей давно жили, как их деды, когда искусственный свет считался непозволительной роскошью и с заходом солнца жизнь в деревнях замирала. Города напоминали оставленные приливом лужицы: в некоторых окнах еще сияли капельки драгоценного электричества, но постепенно и они исчезали, поглощенные все надвигающейся пустыней норм, квот, контроля и правил экономии энергии.
Но вот вдали показался Нью-Йорк, бывший когда-то источником этого прилива. Он все еще ярко освещал небо, бросая вызов первобытной тьме, словно из последних сил простирая руки к летевшему над ним самолету в мольбе о помощи. Все невольно выпрямились, словно отдавая дань уважения у смертного одра того, что когда-то было величием.
Сверху они наблюдали за последними конвульсиями города: огни машин, метавшихся по улицам, словно загнанные в тупик, неистово ищущие выход животные; запруженные транспортом мосты; подъезды к мостам походили на гроздья огней – автомобильные пробки намертво блокировали движение; в самолете был слышен даже отдаленный отчаянный вой сирен.
Известие о том, что главная магистраль материка разорвана, захлестнуло город; люди выбегали из контор, в панике пытаясь выехать из Нью-Йорка, ища спасения там, где все дороги были отрезаны и спастись было невозможно.
Самолет уже летел над самыми небоскребами, как вдруг город словно вздрогнул, казалось, земля расступилась и поглотила его. Город исчез с лица земли. Лишь спустя мгновение они поняли, что паника достигла электростанций и огни Нью-Йорка потухли.
Дэгни в изумлении вздрогнула.
– Не смотри! – резко приказал Галт.
Она подняла на него глаза. Его лицо было суровым, как всегда, когда он смотрел в лицо фактам.
Она вспомнила то, о чем как-то рассказал ей Франциско: «Он ушел из „Твентис сенчури“. Жил на чердаке в трущобе. Однажды он подошел к окну и показал на небоскребы ночью. Он сказал, что нам придется погасить огни мира и, когда увидим потускневшие огни Нью-Йорка, мы поймем, что наше дело сделано».
Она вспомнила это, заметив, как молча переглянулись эти трое – Джон Галт, Франциско Д'Анкония и Рагнар Даннешильд.
Она взглянула на Реардэна; он смотрел не вниз, а вперед. Так же, вспомнила она, как он смотрел на нетронутую целину: в его глазах было будущее, он оценивал, что можно сделать.
Глядя на простирающуюся впереди пустоту, она вспомнила, как однажды, кружа над Эфтонским аэропортом, видела поднимающийся с темной земли серебристый самолет, подобный птице Феникс. Она понимала, что теперь в их самолете было все, что осталось от Нью-Йорка.
Она снова посмотрела вперед. Земля будет безлюдна, так же безлюдна, как пространство, в котором беспрепятственно прокладывал себе дорогу их самолет, – пуста и свободна. Она знала, что чувствовал Нэт Таггарт, когда начинал, и теперь у нее впервые возникло такое же чувство: она осознала, что перед ней пустота и на этом пустом месте нужно построить новый материк.
Перед ее глазами пронеслось все ее прошлое, борьба, через которую она прошла, и она особенно ясно почувствовала вдохновение, охватившее ее в эту минуту. Она улыбалась – про себя она повторяла слова, которыми оценивала прошлое и навсегда прощалась с ним. Это были мужественные, гордые и самоотверженные слова, непонятные большинству, слова из языка деловых людей: «Цена не имеет значения».
Она не изумилась и не взволновалась, когда увидела внизу, в темноте, тонкую ниточку огней, медленно тянущихся сквозь пустоту на запад; точечка первого огня светилась особенно ярко – это были фары, словно ощупью находившие дорогу во тьме; она ничего не почувствовала, хотя знала, что это поезд и что ему уготована лишь пустота.
Она обернулась к Галту. Он наблюдал за ее лицом, словно следил за ее мыслями. Он ответил улыбкой на ее улыбку.
Это конец, – сказала она.
Это начало, – откликнулся он.
Они откинулись на спинки кресел и молча смотрели друг на друга. Потом их тела наполнились близостью друг друга, это было итогом и значением будущего – но этот итог включал и знание всего, что надо было заслужить, прежде чем другой мог бы олицетворять ценность и его собственного существования.
Нью-Йорк был уже далеко позади, когда они услышали, как Даннешильд отвечает кому-то по рации:
Нет, он не спит. Не думаю, что он заснет сегодня… Думаю, да. – Он обернулся к ним: – Джон, доктор Экстон хочет с гобой поговорить.
Как! Он тоже летит в том самолете за нами?
Конечно.
Галт вскочил и схватил микрофон.
Здравствуйте, доктор Экстон, – сказал он; в его спо койном, тихом голосе слышалась улыбка.
Здравствуй, Джон. – По слишком ровному голосу Хью Экстона можно было понять, чего ему стоило до ждаться минуты, когда он снова смог произнести эти два слова. – Я просто хотел услышать твой голос… узнать, все ли в порядке.
Галт рассмеялся и тоном студента, с гордостью демонстрирующего домашнюю работу в качестве доказательства хорошо выученного урока, ответил:
– Конечно, все в порядке, профессор. Должно было быть в порядке. Иначе и быть не могло. А есть А.
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © sanaalar.ru
    Образовательные документы для студентов.