.RU
Карта сайта

21 июля, понедельник - Инна Булгакова Только никому не говори Булгакова Инна Только никому не говори


21 июля, понедельник


Поскольку дворянская беседка оказалась местом ненадёжным, я решил проводить в ней беседы только с целью дезинформации моего невидимого, неуловимого противника. Его зловещее существование как будто подтверждалось исчезновением блокнота, сообщением Пети и, наконец, тем, что рассказывал мне сейчас Дмитрий Алексеевич.
Мы прогуливались по кладбищенской аллее, под сквозными, сумрачными сводами отцветающих лип – небесный аромат и дух сырой земли и прелого листа.
А в Москве и вправду творились странные дела. В пятницу утром после ночных воплей, поисков и прогулок художник с актёром на «Волге» Дмитрия Алексеевича отбыли из Отрады прямо на Чистые пруды. Возбуждённые происходящими событиями, они обсуждали их полдня на квартире Дмитрия Алексеевича. Затем художник отправился в свой клуб, по дороге подбросив приятеля домой на улицу Чехова. Лёг спать в одиннадцать, утомлённый предыдущей ночкой (интересно, сколько времени они просидели с Анютой на веранде?).
Глубокой ночью Дмитрия Алексеевича разбудил первый телефонный звонок. Спросонок он довольно долго и безрезультатно кричал в трубку: «Алло! Ничего не слышно!» Наконец очнулся, плюнул и снова лёг.
Второй звонок раздался уже в предутренних сумерках. Повторилось давешнее: напрасный зов и глухое молчание. Было начало пятого. Раздражённый до предела, художник закурил и, чувствуя, что уже не заснёт, отправился на кухню варить кофе. Потом поднялся в мастерскую.
Лёгкое приятное головокружение, небывалая тишина старинного центра, утренний холодок, розовая заря… К необычному художник был уже подготовлен. И все же, когда он, закурив вторую сигарету, подходил к окну – первые лучи дрожали на крыше соседнего дома, – ему показалось на миг, будто он видит сон, вполне реальный, однако с элементом абсурда. В простенке меж двумя высокими окнами, где три года висел портрет, стилизованный под средневековую аллегорию, как то нагло и вызывающе торчал голый гвоздь.
  Абсурд, – сказал Дмитрий Алексеевич, беспомощно пожав плечами. – Ничего не понимаю и за эти дни так ни до чего и не додумался.
  Ну что ж, давайте подумаем вместе. У вас когда нибудь раньше случались кражи в мастерской?
– Первая. Ноя всегда предчувствовал, что моя беспечность и безалаберность выйдут мне боком, – он вздохнул. – И замок ненадёжный, как то я его открыл обыкновенным перочинным ножом (ключ забыл, а дверь захлопнулась). А главное, я много курю за работой… ну и краски – тридцать лет дышу. Так вот, в хорошую погоду я иногда оставляю окна открытыми. Конечно, третий этаж, но рядом с окнами проходит пожарная лестница.
  Куда выходят окна?
  Два, между ними и висел портрет, во двор, остальные четыре – в переулок. Словом, украсть портрет не составляло особого труда. Кому он понадобился – вот в чем вопрос?
  Возможно, вор принял его за старинную ценную вещь?
  Ерунда! В мастерской висит несколько действительно ценных вещей… Бакст, Коровин, Лансере… несколько икон. Все цело, все на месте.
  Опишите портрет.
  Размером он со среднюю икону – 25 сантиметров на 30. Выполнен маслом по дереву. Угол пустой комнаты. Пол из свежеоструганных досок, тёмные стены. Узкое оконце, закатный огонь подсвечивает группу из трёх женщин. В центре на низенькой скамеечке Люба в длинных белых одеждах, пышные складки… плетёт золотое кружево… словно сеть. Девочки сидят по обе стороны на полу на коленях и снизу смотрят на мать. Анюта справа в голубом, в руках раскрытая книга. Маруся, закутавшись в пунцовую шёлковую шаль, протягивает матери пунцовую же розу. В позах скрытая динамика: все трое как бы в едином порыве льнут друг к другу, к золотым сетям на коленях матери. Вот и всё. Ника назвал портрет «Любовь вечерняя». Ну скажите, кому, кроме меня… ну и Анюты – понадобилась эта любовь? Я в отчаянии.
  Вы связываете ночные звонки с кражей?
  Пожалуй. Словно кто то вокруг меня затеял странную игру. Но в чем её смысл?
  Вы связываете эту игру с событиями трёхлетней давности и нашим следствием?
  Я боюсь себе в этом признаться, но… представьте: рядом на стенах мирискуссники, три иконы шестнадцатого века и моя бедная аллегория, которая, может быть, драгоценна, но только для нас, для своих… память, любовь… тех двух уж нет, осталась одна Анюта.
  Кто из собравшихся в четверг на даче видел картину?
  Все. Анна позировала, Ника бывал на сеансах, Борис тоже, заходил за женой. Вертер видел позже, осенью, когда я пытался его допрашивать.
  Так. Вы помните, в четверг мы говорили о вашей аллегории в связи с браслетом?
  Да нет там никакого браслета! Я о нем впервые от вас и услышал, вообще никаких украшений нет.
  Понятно, понятно… Но может быть, какая нибудь деталь… ну, не знаю… что то такое, о чем убийца вдруг вспомнил и испугался?
  Да абсолютно ничего!
  И никакого намёка на лилии? Скажем, вышивка на платье…
  Нет, нет, нет! И потом, Иван Арсеньевич, исчезновение портрета никаких преимуществ никому не даёт. Чего можно биться этой идиотской кражей? Я ведь пока жив. Ну неужели я не помню собственное, так сказать, творение? Да каждую складку, выражение лиц, движение рук и глаз… Я могу восстановить портрет по памяти, – он помолчал. – Может, когда нибудь и восстановлю.
  «Я ведь пока жив», – задумчиво повторил я. – А ведь это опасная игра. И ночные звонки… Очень глупо красть и нарочно привлекать к этому внимание. Глупо. Или кто то решил проверить, не ночуете ли вы в мастерской?
  По телефону не проверишь. Он у меня спаренный, звонит одновременно там и там.
  Дмитрий Алексеевич, вас хотят предупредить и весьма решительно.
  О чем?
  И виноват в этом, по видимому, я. Я слишком в тот четверг разыгрался, слишком приоткрылся. Очевидно, убийца именно вас счёл моим тайным свидетелем.
Мгновенная тень прошла по лицу художника.
  Иван Арсеньевич, мне не нужно никаких подробностей, никаких доказательств… вы всё скрываете – и правильно. Скажите только одно, безо всякой игры – и я вам поверю. Вы действительно считаете, что в тот четверг среди нас был убийца Маруси?
  Да.
  Может быть, вы все таки ошибаетесь?
  Нет.
  Ладно. Объясните тогда, каким образом он мог счесть меня тем самым свидетелем? Я рассказал вам то же, что и следователю, даже про нас с Анютой вы впервые услышали не от меня.
  А откуда кому известно, что вы вообще мне рассказывали?.. Известно, что вы уже давно и самостоятельно занимаетесь этим делом, по вашим словам, даже всем поднадоели, так? Может быть, по мнению убийцы, вы близко подошли к разгадке, вам остался один шаг – и тут вы подключаете меня. Я же сам ляпнул при всех, что вы взяли меня в союзники, помните? А вы стали уговаривать меня связаться с милицией, то есть как тайный свидетель испугались.
  Я испугался за вас.
  Это знаем только мы с вами, а убийца, например, подумал, что вы трясётесь за себя. И решил напугать вас ещё больше, украв портрет.
Дмитрий Алексеевич задумался.
  Нет, не сходится! По вашим намёкам в четверг нетрудно было догадаться, что ваш свидетель – чуть ли не прямой свидетель убийства или появился после этого на месте преступления. Он знает точное время, знает, что Маруся задушена, и видел где то браслет. Так вот, в глазах убийцы я в такие свидетели не гожусь: я никак не мог быть в Отраде в это время. Следствием установлено, что у меня чёткое алиби: показания Гоги зафиксированы.
  Все так. Однако не забывайте, что следствие, благодаря Анюте, делало акцент не на четыре часа дня, а на ночное время.
  Но Гоги дал показания и насчёт среды: с девяти утра и до шести вечера, до звонка Анюты, мы занимались его портретом… ну, разумеется, с перерывами… обедать ходили и тому подобное. Но не разлучались. Он давал показания уже в Тбилиси, оттуда прислали соответствующие документы.
  Ну вот. Убийца вашего Гоги и в глаза не видел, очных ставок с ним не проводилось. Речь на следствии в основном шла о ночи со среды на четверг, а что вы там делали днём… Могли же вы просто приехать в гости к сёстрам?
  Конечно. Я и Павлу с Любой обещал.
  Тем более. Приехали и кое что увидели.
  И сразу сбежал? И потом молчал?
  Струсили, – я вздохнул, вспомнив Петю. Дмитрий Алексеевич усмехнулся:
  Струсил, испугался, скрыл, сбежал… Черт знает что такое! И, тем не менее, придётся довести эту роль до конца. Я прикрою вашего тайного свидетеля, я сам им стану – наживкой или приманкой? – на неё мы и поймаем убийцу. Разрабатывайте план ловушки. Не имеющих алиби у нас двое, так? Вертер и Борис…
  Почему только двое?
  Ну, в тот четверг…
  В тот четверг, кроме нас с вами, на даче присутствовали ещё Николай Ильич и Анюта
  Иван Арсеньевич, вы в своём уме? Анюта!
  Хорошо, будем джентльменами. Хотя у неё нет алиби на самое горячее время – с двух до шести.
  Она не стала бы красть портрет, который ей принадлежит, а у меня хранился только временно!
  Кража портрета похожа на демонстрацию.
  Иван Арсеньевич, я вообще отказываюсь впутывать Анюту в это дело! Она своё заплатила и слишком дорогой ценой.
  Ладно, будем беречь Анюту. А вот ваш приятель не смог припомнить, чем занимался в ту роковую неделю…
  Ника бесподобен! И куда он лезет…
  Однако факты, Дмитрий Алексеевич, факты. Второго февраля он видел Марусю в роли Наташи Ростовой, она заинтересовала его до такой степени, что он загорелся вдруг отшлифовать этот алмаз и даже ездил на ваши сеансы. В ту же весну он развёлся с женой. У него есть автомобиль. Цветущий мужчина вдруг перенапрягся и чуть не заработал инфаркт, причём именно в тот понедельник, когда вы обнаружили Павла Матвеевича в погребе. И, едва придя в себя, он тут же звонит вам и узнает последние новости о Черкасских. Он сумел остаться в стороне. Но вот спустя три года вы вновь ворошите старое – и Ника тут как тут. В эту пятницу, когда пропала картина, вы с ним поднимались в мастерскую?
  Поднимались, но…
  Он имел возможность её вынести?
  Ну, вообще то я отлучался за сигаретами.
  А после этого «Любовь вечерняя» оставалась на месте?
  Я не обратил внимания. Мы сразу ушли. Но такой риск, при мне…
  А, в случае чего отделался бы шуткой – он человек находчивый. У него была с собой чёрная сумка?
  Да… была.
  Скажите, он имел обыкновение дарить своим жёнам драгоценности?
  Да, вроде бы… Да, дарил… Юлии серьги подарил. Но все это ерунда, вы подтасовываете. Все эти факты вы узнали от него самого, он ничего не скрывает!
  Ваш приятель, повторяю, находчив и неглуп и знает, как опасно скрывать то, что легко проверить. Развод с женой, история болезни, машина, сеансы…
  Иван Арсеньевич, да вы что – серьёзно?
  Пока несерьёзно, но смотрите: как бы в нашу ловушку не попался ваш друг!
  Если так, – художник нахмурился, – туда ему и дорога. Но я не верю. Он великий жизнелюб, такие до крайности не доходят. И вообще, о чем мы спорим, когда у нас есть мальчик, который околачивается на даче во время убийства?
  Такие, как Вертер, тем более до крайностей не доходят.
  Согласен. А Ленинград? А испуг? Что  то тут не то. Или он и есть ваш тайный свидетель?
  Вы думаете, что у Пети хватило бы духу рассматривать в подробностях браслет на руке убитой? Или от него я узнал о ваших отношениях с Люлю?
  Да, сдаюсь. Он не свидетель. А вдруг он все таки убийца?
  Дмитрий Алексеевич, я уже тут провёл один маленький эксперимент, у меня тоже кое  что пропало. Так вот, эксперимент этот исключил Петю из числа подозреваемых… а также вас.
  Благодарю. Итак, последний – Борис?
  Да, последний… Ваш Ника подозрителен мне тем, что у него есть машина, а Борис, напротив, – тем, что у него её нет.
  Что вы этим хотите сказать?
  На машине легко вывезти труп, который пока не найден даже учёной собакой.
  Так вот почему вы интересовались ключами от моей машины!
  Да. А что касается математика, то он истратил свои, так сказать, машинные сбережения не по назначению. И не признается на что.
  То есть, вы полагаете – на браслет?
  Он любит деньги, золото и понимает толк в драгоценностях. Впрочем, тут много ещё неясного. Как, по вашему, он способен на убийство?
  А, я не знаток… не знаю. Как будто железный человек, жёсткость, сила, упорство, но… чрезмерное самолюбие частенько прикрывает бесхарактерность, всевозможные комплексы… Я несколько раз ему звонил после случившегося, но он не пожелал со мной встречаться. Я хотел узнать, о чем же они все  таки разговаривали с Павлом тогда в прихожей.
  Это до сих пор вопрос довольно тёмный.
  После разговора Павел вернулся сам не свой. Он и так то держался из последних сил, а тут сдал совсем.
  Что значит «сдал совсем»? Вы увидели перед собой сумасшедшего?
  Иван Арсеньевич, я не врач.
  Но вы художник – замечаете и помните каждую деталь. Что именно свидетельствовало о его безумии?
  Понимаете, образ Павла потом… в погребе… как бы заслонил все, наложился на мои впечатления. Я попробую… Вот он появился в дверях, прошёл по комнате, движения быстрые, энергичные, его движения. Секунд пять постоял у стола и сел на своё место. Все бы ничего, но вот лицо… – Дмитрий Алексеевич закурил, присел на полуразрушенную кладбищенскую ограду; я пристроился сбоку. – Я вспоминаю лицо… очень бледное, глаза ускользающие, словно ничего не видят… Вдруг говорит: «Пойду пройдусь». Я предложил: «Я с тобой», и начал подниматься, и тут меня остановил его взгляд: в глазах стоял ужас… – Дмитрий Алексеевич задумался. – Знаете, вы, наверное, правы… это был, если можно так выразиться, осмысленный ужас… И все же, если он тогда с ума ещё и не сошёл, то несомненно к этому шёл. Но ответил категорично и резко: «Если ты пойдёшь за мной, между нами все кончено. Вы оба должны меня дождаться». Нет, это был ещё Павел, вот в погребе был уже другой.
  Борис утверждает, что Павел Матвеевич лишился рассудка ещё в прихожей.
  Как тут грань провести?.. Вот, пожалуй, наиболее точное моё ощущение: человек, собравший последние силы, чтобы противостоять безумию.
  А может быть, человек, собравший последние силы на чрезвычайное какое то дело, например, на поездку в Отраду?
  Но именно это и свидетельствует о безумии. Почему Отрада? Я ждал его до пяти утра, я бы начал поиски раньше, но не мог оставить Анюту: она была в шоке. Но куда бы я поехал? Конечно, на кладбище, я был уверен… его любовь к жене…
  Кладбище далеко от квартиры Черкасских?
  Минут двадцать на автобусе, час, наверное, пешком. Это уже совсем окраина.
  А вы не подумали, что Павел Матвеевич мог отправиться следом за Борисом?
  Подумал, но, к сожалению, гораздо позже. Тогда я сам был оглушён, мне не пришло в голову позвонить Борису и проверить, дома ли он.
  Он вернулся домой утром.
  Утром? Где он был?
  Мне неизвестно.
  И вы думаете, что Павел поехал за Борисом в Отраду?.. Господи! Ну ладно, друг мой бедный с ума сошёл – но что на даче делать его зятю?
  В понедельник должно было начаться следствие. Допустим, он хотел успеть уничтожить кое какие следы.
  Да не было там никаких следов! Анюта смотрела, я, Павел…
  Он не закончил осмотр погреба. Да и что вы все могли знать о следах, например, о наличии или отсутствии отпечатков пальцев? К началу следствия следов на подоконнике действительно не было, а до этого?.. Да, вот тут возникает вопрос: как вы все провели дни перед похоронами – пятницу, субботу и первую половину воскресенья? Мог ли в эти дни Борис съездить в Отраду?
  По моему, нет… нет! Около двенадцати в пятницу мы повезли Любу в больницу, Борис с Анютой явились следом. До самого вечера мы вчетвером ездили все оформлять… Вы представляете, что это такое?
  Да. У меня умерли родители.
  Понятно. Так вот, в пятницу на ночь Павел дал Анюте снотворное, она спала, а мы втроём не ложились. Мы сидели с Павлом в общей комнате, как она у Черкасских называлась, в креслах. Ну, подремали немного под утро. Но никто из нас не отлучался – это точно. С утра в субботу ездили за гробом и так далее. В двенадцать её привезли, и мы уже почти не отходили от гроба… ну, если очень ненадолго. Ночь никто из нас не спал, прощались с Любой. Вообще жили на нервах, я теперь просто поражаюсь, как всё выдержали… Правда, Павел не выдержал.
  Вот видите. Если Борис хотел уничтожить следы, то мог это сделать только в ночь после похорон… Кстати, а ключи от машины в те дни были все время при вас?
  С ключами вообще какая то ерунда. Например, точно помню, что когда в понедельник в пять утра мы садились с Анютой в машину, чтобы ехать Павла разыскивать, ключи были там, а мне казалось – да что казалось, поклясться бы мог, что я их в пиджак положил… Нет…
Дмитрий Алексеевич, это очень важно. Вы были уверены что ключи в пиджаке, а они оказались в машине? Пиджак бы, все время на вас?
  Нет, кожаный пиджак… жара. Он висел в прихожей. Вы думаете…
  В прихожей… в прихожей… в той же прихожей! Погодите. Если кто нибудь в ту ночь пользовался вашей машиной, вы б заметили? Ну, по спидометру…
  Да ну! До того ли было. На заднем сиденье я обнаружил комочки глины, на полу под ногами тоже была глина… Но это с кладбища, там глинистая почва…
  Понятно. Но вообще не исключено, что на вашей машин той ночью ездили в Отраду. Ведь у Бориса были права?
  И у него, и у Павла. Но зачем брать машину в Отраду?
  Дмитрий Алексеевич, ну что вы в самом деле! Чтобы вывезти с дачи труп – зачем же ещё?
  Да не было его там! Мы всё осмотрели…
  Был. В погребе. В куче гнилой картошки.
  Да вы что? – Дмитрий Алексеевич схватил меня за руку, я почувствовал, что его затрясло. – Да что вы говорите? Каким же образом…
  Погодите, сейчас не об этом. Если убийца Ника, то он имел для этого несколько дней, пока вы все были в Москве. Если же Борис, то у него действительно оставалась эта последняя ночь.
  Да как бы он посмел без моего ведома взять машину! А вдруг бы я вышел – машины нет. Я звоню в милицию…
  Но вы же наверняка собирались ночевать у Черкасских? Разве нет?
  Да, правда.
  Так что он ничем, в сущности, не рисковал. Он ушёл с поминок в десять, в пять утра вы уже застали машину на месте. У него было семь часов. Надо узнать у Анюты, не пропадала ли с дачи лопата.
  Позвольте! Павел вышел в прихожую сразу за Борисом. Когда б тот успел…
  Борис мог взять из пиджака ключи заранее. Неужели в течение вечера он ни разу с места не вставал?.. А вообще вы мне подали новую мысль. Возможно, Павел Матвеевич как раз и застал зятя за этим занятием: он шарит по чужим карманам или уже вынимает ключи. И тут между ними возникает разговор… слово за слово… Павел Матвеевич о чем то догадывается и спешит вслед за Борисом.
  А почему Павел нам с Анютой ничего не сказал?
  У него были на это причины.
  Какие?
  Дмитрий Алексеевич, когда нибудь вы узнаете все, а пока не торопитесь.
  Хорошо. Что ж было дальше?
  Сколько времени занимает дорога на электричке от квартиры Черкасских до дачи?
  Они живут не очень далеко от Ждановской. Я то всегда ездил в Отраду на машине… ну, примерно час с небольшим.
  А от них на машине?
  Ненамного быстрее… минут пятьдесят. Но при самых благоприятных для Павла обстоятельствах, допустим, сразу попалось такси до Ждановской, сразу подошла электричка, шла без остановок… он мог бы почти сравняться с Борисом во времени. Даже обогнать, если тот где то прятал машину, например, в роще, шёл бы оттуда пешком. Но что было дальше?
  Допустим, Борис опередил Павла Матвеевича. Схоронил машину где то в кустах на обочине, прошёл через рощу к заднему забору, проник в сад, открыл дверь… Ведь у него был ключ от дачи, не так ли?
  Он мог бы обойтись и без ключа. Мы ведь так и оставили окно в светёлке открытым, все забыли, Люба умирала…
  Значит, все эти дни до понедельника окно оставалось открытым? Вот этим и мог воспользоваться ваш обаятельный Ника. Впрочем, сейчас не о нем. Итак, Борис зажёг свет на кухне и спустился в погреб. В это время Павел Матвеевич идёт со станции, входит в дом, видит свет, открытый люк и заглядывает в погреб…
  Дальше!
  Наверное, что то очень страшное. Например, Борис не сразу замечает его и продолжает раскапывать картошку. Вот в дрожащем пламени свечи показался красный сарафан, руки в трупных пятнах, ноги, чёрное лицо. Перед ним убитая дочь – и надорванная психика не выдерживает. Он не в силах помешать, не в силах что то поделать. Борис поднимает голову и видит, что в погреб заглядывает безумный. Борис это понимает, он должен быть уверен, что свидетель безумен, иначе он не пощадил бы и его. Может быть, Павел Матвеевич теряет сознание, Борис беспрепятственно выносит убитую из погреба, озирается в поисках какой нибудь тряпки, хватает в светёлке шаль, заворачивает тело и прежним путём возвращается к машине, стерев отпечатки пальцев с окна и прихватив по дороге из сарая лопату. И мчится куда то в ночь по просёлочным дорогам подальше от Отрады и где то закапывает труп. Потом возвращается в Москву, ставит машину на место и уезжает к себе в невменяемом состоянии. «Все умерли, все кончено». Очнувшись, Павел Матвеевич ничего не помнит, кроме смутного ощущения ужаса, связанного с погребом. Он спускается вниз, садится на лавку, пытается вспомнить – и не может.
Я замолчал, самому тошно стало от картины, что я нарисовал. Наконец Дмитрий Алексеевич сказал отрывисто:
  Это невыносимо!
  Вы отказываетесь участвовать в этом? – взорвался я. – Вам невыносимы жестокость и грязь? Вам всем спокойнее думать, что девочка как то незаметно и чистоплотно растворилась в космосе, а отец благородно, интеллигентно сошёл с ума от любви к жене. Так вот не было же этого! Марусю кто то задушил, и она, может быть, несколько дней валялась в куче гнилья, как падаль. И именно в погребе вы нашли её отца. Совпадение? Нет, не верю. Не верю, что Павел Матвеевич сошёл с ума на поминках. Не верю ещё и потому, что где то существуют и значат что то совершенно конкретное полевые лилии!
  Иван Арсеньевич, когда он заговорил о них там, в погребе, он был в ненормальном состоянии, уверяю вас.
  Он вспомнил о них раньше. И когда вспомнил, то собрал последние силы и поспешил к дочери. Эти лилии – какой то знак, связующий два мира: его прежний, счастливый, и тот, в котором он живёт теперь. Может быть, события развивались совсем не так, как я это изобразил. Может быть, он Бориса ни в чем и не заподозрил, а поехал в Отраду сам по себе, потому что что то вспомнил. Только я не представляю – что. Вы ведь вместе с ним осматривали погреб?
  Он там ходил со свечкой, а я глядел сверху из кухни.
  В какой момент его поиски прервал крик Любови Андреевны из сада, то есть когда появился участковый?
Дмитрий Алексеевич зашептал как в лихорадке:
  Да, да, вы правы… вы абсолютно правы… да, это точно, я вижу, как сейчас!.. Он склонился в углу над кучей картошки!
  Спокойно! Ведь если б он увидел… даже не увидел, а уловил какой то намёк, что там его дочь, он бы не выскочил из погреба, он бы прежде убедился…
  Вне всякого сомнения!
  Тогда что же? Ну что, что, что?.. Надо мне ещё раз там побывать… Знаете, я закрыл люк, оказался в полной тьме, запахло сырой землёй – и словно какое то воспоминание прошло по сердцу. С тех пор мучаюсь и не могу вспомнить… Ну не лилии же цвели в этой картошке!
  Вы полагаете, Павел поспешил на дачу, мучимый каким то воспоминанием или ощущением…
  Не знаю, не могу представить! Он вдруг ни с того ни с сего говорит о полевых лилиях и срывается в Отраду. Вот он идёт по улицам, входит в дом, зажигает свет на кухне, спускается в погреб. Свечка озаряет угол с картошкой. Он разгребает гнилье и видит свою дочь, и слышит шаги в светёлке, на кухне, и замечает тень на земляном полу. Поднимает голову: в погреб заглядывает убийца.
  Но… кто?
  Вы были с Анютой на квартире Черкасских, она помнит, как вы до рассвета шагали взад вперёд по комнате. Петя в Ленинграде. Борис или актёр.
  Иван Арсеньевич, – хрипло заговорил художник, – что то мне от ваших сюрреалистических фантазий не по себе. Давайте уйдём отсюда.
Мы будто вырвались из под темных столетних сводов на белый свет. Как переливалась, искрилась, вспыхивала солнечная рябь на воде, и густели жгучие небеса, и пылкий ветерок играл прозрачными берёзовыми светотенями. Но меня не отпускал дух сырой земли. Мы поравнялись с беседкой, я остановился, оглянулся на кресты и плиты, вдруг сказал:
  Все перебираю свои скудные запасы криминальных историй. В одном рассказе Честертона… не помню название… он с присущим ему блеском говорит… что то вроде: «Где умный человек прячет камешек? На берегу моря. Где умный человек прячет лист? В лесу. А где умный человек прячет мёртвое тело? Среди других мёртвых тел», – я указал на старое кладбище. – Идеальное место для захоронения. И всего в километре от места убийства.
  Вы думаете, вам первому это пришло в голову? Следователь, по моей исключительной просьбе, и без Честертона каждый камешек, каждый листик тут осмотрел с собакой. Исходили вдоль и поперёк – никаких следов… – Лицо художника внезапно исказилось, и он закричал: – Что такое? Кто там?
Я обернулся на его взгляд: кусты сирени и шиповника шевелились на том берегу… кто то шёл?.. бежал?..
Дмитрий Алексеевич рванул мимо беседки к кустам, крича на ходу:
  Бегите в обход! Мы зажмём его с двух сторон в клещи!
Я помчался, не разбирая дороги, прижимая к груди здоровой рукой левую, в гипсе… Трава выше пояса… вот споткнулся о кочку… берёзы, камыши… вязкая топь… вырвался… сухой пригорок… дальше, быстрее… кладбищенская ограда… мне навстречу несётся Дмитрий Алексеевич. Он отрицательно качнул головой, мгновенье мы стояли друг против друга, задыхаясь. Потом, не сговариваясь, побежали на ту сторону, где шевелились кусты.
Наверное, целый час мы прочёсывали заросли по берегам пруда, кладбище, заглянули в рощу. Безрезультатно. Наш враг, если это был действительно враг, бесследно исчез.
Немного постояли под берёзами, приходя в себя от бешеной гонки.
  Иван Арсеньевич, – заговорил художник, – вы видели, как кусты шевелились?
  Видел.
  Точно видели?
  Да, видел.
  Слава Богу! А то я было подумал, что у меня от ваших кошмаров начались галлюцинации. Но вообще берегите себя.
  Вы тоже. Вы же теперь мой тайный свидетель. Займёмся ловушкой? 2014-07-19 18:44
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © sanaalar.ru
    Образовательные документы для студентов.