.RU
Карта сайта

Ver 0 ocr и создание fb2 user ver 1 Окончательная вычитка 2 доп правка, проверка скриптами, восстановление обложки (А. Н.) - 39


Труба казалась бесконечной.
— Смотришь как будто в свой собственный родовой канал, — сказал он. — Очень красиво. Камеры наблюдения отключены?
Она кивнула.
— Может, воспользуемся, — предложил он, — тем, что за нами никто не наблюдает, и быстро поцелуемся?
Она попыталась отодвинуться от него. Но на узких ступеньках это было нелегко.
— Я знаю, — сказал он, — ты можешь сказать, что за нами наблюдает Бог. Но Бог на нашей стороне. И Киркегор. Ты разве не помнишь, что он говорит в «Деяниях любви»? Любые любовные отношения представляют собой пикантный треугольник. Ты, я и Господь Бог.
Она покачала головой.
— Гёте, — продолжал он. — И Юнг. И Гроф.[92] И Бах. Все они говорят об одном. В преддверии великих поворотных пунктов мы стоим вместе с любимой на пороге собственного рождения.
Она стряхнула с себя гипноз.
— Пустышка, — сказала она. — Ты всегда был жалкой пустышкой!
Гнев ее звучал концентрированно, словно кислота. Возможно, из-за того, что они находились в замкнутом пространстве насосной станции. Оно создавало эффект акустического вогнутого зеркала, фокусируя и усиливая звук. У нее был мелодичный голос. Облагороженный в хоре девочек школы Зале. Под руководством Хесс-Тейсен. И одновременно в нем была какая-то едкость. Он так и представлял себе, как она во время какого-нибудь совещания парализует целый суперэллиптический стол совета директоров.
— Я не могу без тебя, — сказал он.
— Все твои мысли, — воскликнула она. — Все они не твои. Они украдены. Это лоскутное одеяло!
Она схватила его за воротник комбинезона.
— Твои чувства поверхностны. Ты бежишь, Каспер. Ты спасаешься бегством. Когда-нибудь ты поймешь. Всю глубину. Все эти твои рассуждения о любви. Ты живешь и говоришь так, будто постоянно находишься на манеже.
Он начал напевать. Акустика в стальном резервуаре была фантастической. Звук сбегал по стенам и возвращался назад, словно в галерее шепотов. Он напел восемь тактов — колдовских, неотразимых, сказочных.
— Парижская симфония,[93] — сказал он. — В разработке первой части. Где основная тема модулирует и доходит до крещендо. И в последней части. В конце взрыва. Он симулирует фугу. Притом что фуги нет. Это пустышка. Он прекрасно это осознает. Пишет в Париж отцу: послушай, отец, я сделаю так-то и так-то, в этом и в этом такте, публика будет в соплях и слезах, она будет в восторге. Да, пустышка. Но она действует. Проникает до сердца. С технической точки зрения ничего особенного. Никакой профессиональной глубины. Но какое очарование! Какой эффект! Просто совершенство!
Он придвинулся к ней.
— Сердце. И напряжение. Ради двух этих вещей я и выходил на манеж.
Их лица были совсем близко. Он не отклонялся ни на дюйм.
Она подтянулась к люку.
— По два человека, — сказала она громко. — Это лучшая в вашей жизни поездка на «американских горках». Мы спустимся на шестьдесят метров ниже поверхности моря. Тормозите осторожно, ногами и локтями о стенки.
Он забрался вслед за ней. И они отпустили руки.

9

Сначала это было похоже на свободное падение. Поливинилхлорид почти не создавал трения, казалось, что мчишься на воздушной подушке. Он перестал сопротивляться движению, отклонился назад, почувствовал где-то рядом со своим ее тело. Единственным звуком был едва различимый шелест соприкосновения ткани одежды и внутреннего покрытия трубы. И далекое, чуть слышное предчувствие того, что ждет впереди.
Траектория становилась более пологой.
— Еще несколько минут, — прокричала она. — Это самые длинные «американские горки» в Северной Европе. После завершения работ «Орслеф» пригласила руководителей отделов прокатиться. Нам дали по бокалу шампанского в руку. Это труба высокого давления. Никаких клапанов. Никаких швов.
В воздухе ощутимо повеяло холодом.
— Ты ездил к моим родителям, — донеслось до него.

Это было через три недели после ее исчезновения. Ему казалось, он сойдет с ума. Словно больное животное, он все время возвращался мыслями к тому адресу, который он нашел в ее квартире. Наконец он отправился туда.
Дом стоял на окраине Хольте, рядом с озером, среди полей и перелесков, за домом был сад со старыми фруктовыми деревьями. Дверь ему открыла ее мать, она предложила ему чаю. В чем-то она была так похожа на Стине, что он почувствовал слабость в ногах. Отец так и не присел в течение всего последующего разговора, он стоял, словно не мог не опираться о полки. Ничего при этом не говоря.
Каспер тоже долго молчал. Слово взяла атмосфера дома.
В каком-то смысле это был скромный дом. И мужчина, и женщина звучали скромно.
Но это была особая скромность, скромность, которая появляется, если ваша семья в течение двухсот пятидесяти лет плыла на волне буржуазной культуры и финансового капитала. Каспер сталкивался с этим звуком прежде, но никогда — в непосредственной близости. В звуке этом было что-то беспредельное, эти пожилые люди все безоговорочно принимали, им ничего никому не нужно было доказывать, их тыл восемь поколений подряд состоял поочередно из биржевых маклеров, пианистов, художников из Скагенской группы, докторов философии, и не прошло и ста пятидесяти лет как Ханс Кристиан Андерсен встал из-за стола, пообедав у кого-то из их предков, — и что нам делать с картинами золотого века с дарственными надписями прапрабабушке на обратной стороне, ведь их так много, а на стенах уже почти не осталось места?
Каспер попытался прислушаться к издержкам, к тому, какова же цена утонченности и высоких потолков? Когда Ривель выступал в Копенгагене в последний раз, в Центральном цирке, Касперу дали общую с ним гримёрку — зеленую уборную. Ривель выступал уже редко, он не был столь популярен, как раньше, Каспер понимал это, сам Ривель это понимал. У старого клоуна после выступления в глазах стояли слезы. Он тогда взглянул на Каспера.
— Мое время прошло, — заявил он. — Двадцать лет назад зрители меня бы не отпустили. Теперь же они меня унизили. Своей скукой. Все имеет свою цену.
В комнату вошла девушка. Моложе Стине. Похожая на эльфа. С узким лицом и широким ртом. Звучанием немного напоминающая Стине. И красотой.
Он пытался прийти в себя после потрясения. Настроился. Связь между умственной и образной частью сознания девушки была нарушена. Звуковая картина ее была не структурирована. Но сердце было открытым, струящимся наружу, искренним. Ему доводилось слышать такое и раньше — на благотворительных представлениях. Должно быть, синдром Вильяма. Хромосомный дефект.
— Я друг Стине, — сказал он.
— Вы ее любовник, — поправила его мать.
— Она оставила меня, — сказал он. — Я не знаю, где она.
Женщина налила ему чая.
— Когда Стине была маленькой, — сказала она, — она не хотела, чтобы ее кормили. Ни при каких обстоятельствах. В конце концов я отпускала дочь из-за стола. С тарелкой. И она не хотела держать меня за руку. Когда мы ходили по магазинам. Я не знала, что делать.
Она протянула руку и коснулась мужа. Каспер услышал сексуальное напряжение между ними. Прекрасно сохранившееся. После стольких лет.
— Она уехала, — сказала мать. — Адреса у нас нет. Мы получаем письма. Но без обратного адреса.
— Если бы я мог взглянуть на конверт, — предложил Каспер. — Я бы нашел ее. Я многое могу восстановить.
Они посмотрели на него. Он знал, что они понимают его отчаяние. Он ощущал их сочувствие.
— Это должно быть с ее разрешения, — ответил отец. — А мы не можем ее спросить.
Каспер мог бы совершить убийство. Схватить его за горло. Сжечь их дом. Он не двинулся с места.
Мать проводила его до дверей. Ее сходство со Стине было потрясающим. Те слова, которые последовали, вырвались изо рта Каспера. Но кто их артикулировал, он так и не понял.
— Когда вы касаетесь людей, ваши руки становятся горячими?
Она ошарашено посмотрела на него.
— Да, — ответила она. — Так говорят. Что примерно через минуту они становятся очень горячими.

Он плутал по улицам, не сознавая, куда идет. Когда он пришел в себя, оказалось, что он не знает, где находится. Когда он нашел свою машину, была уже ночь.

Он слышал, как позади со свистом несутся по трубе остальные. Иногда раздавался стук — это костыль ударялся о стенку.
— Ты скучал по мне, — прокричала она.
В ее голосе звучало удивление, искреннее, как будто она только сейчас наконец поняла это.
Спуск становился все более похож на падение.
— Уже скоро, — добавила она.
Труба больше не изгибалась, движение замедлилось. Они зажгли свои фонарики: труба заканчивалась.
Они оказались в квадратном помещении размером пять на пять метров. По стенам тянулось множество бетонных и пластиковых труб. Стине положила руку на самую толстую из них.
— Центральный кабель-канал. Из Копенгагена на Амагер.
В стену была вмонтирована стальная плита. Она коснулась ее кончиками пальцев. Плита отъехала в сторону.
— Пути эвакуации предусмотрены, — пояснила она. — Я присутствовала при том, как фирме «Бюгге и текник» в копенгагенском муниципалитете давали разрешение на насыпь перед Типпеном. Мы тогда оговорили этот путь эвакуации. Он приведет нас прямо к зданию «Конона».
Франц Фибер выбрался из трубы. За ним африканка. Она несла Максимилиана на ремнях. Его отец держал в руке телефон.
— Они посадили вертолет, — сказал он. — В такой ураган.
Из трубы, которую они только что покинули, донеслось далекое шипение. На лице Стине появилось отсутствующее выражение.
— Вода, — сказала она. — Они соединили трубу с магистральным трубопроводом, идущим из Тингбьерга. Нас хотят утопить.
Она покачала головой.
— Кто это мог сделать? — спросила она.
Максимилиан тихо засмеялся.
— Не важно, кто нажимает на кнопку, — ответил он, — за ними стоит система, на которой держится привычный нам мир.
Они забрались в маленькую кабину. Плавно закрылась внутренняя дверь со стеклянным окошечком. Начала закрываться наружная дверь. Из виниловой трубы вырвался поток воды. Мощная струя ударила в противоположную стену со звуком, напоминающим гром. В этот же момент кабинка стала подниматься вверх.
— Давайте все вместе помолимся, — сказал Каспер, — хотя бы минуту.
Они уставились на него.
— Молитва, — пояснил он, — это просто-напросто лестница Иакова, по которой спускаются и поднимаются Божьи ангелы, — такой по-настоящему большой лифт. К тому же хуже нам точно не станет.
На мгновение все закрыли глаза.
Это был скоростной лифт. Все почувствовали, как ускорение сдавило колени, а через тридцать секунд наступило мгновение настоящей невесомости.
Выйдя из лифта, они оказались в помещении, отделанном полированным гранитом. Каспер узнал фактуру камня. Похоже, они действительно оказались в подвале «Конона». Перед ними открылись двойные двери следующего лифта. Они вошли. Эта кабина была такого размера, что в ней вполне можно было бы принимать гостей.
Стине застыла, поднеся руку к панели.
Каспер услышал, как право принимать решения куда-то перемещается. Скоро они встретятся с другими людьми. А это уже сфера деятельности клоуна.
— А что, если снять комбинезоны, — предложил он. — Они слишком похожи на форму.

Он насчитал двадцать этажей плюс еще несколько уровней без номеров, после чего лифт остановился.
Двери лифта открылись в одно из самых изысканных помещений, которые ему когда-либо доводилось видеть. Стена перед ним была овальной, отделанной плавниковым лесом. Дерево было подернуто серебристо-серым налетом от соленой воды и отшлифовано морской волной — создавалось впечатление грубости и утонченности одновременно. Пол был мраморный. При других обстоятельствах он задержался бы здесь на некоторое время. Чтобы насладиться зрелищем. И совершенно уникальным звучанием помещения.
Но сейчас было не до того. Перед лифтом стоял человек в зеленой форме. С автоматом. Это был Аске Бродерсен.
Каспер никогда не любил оружия. В своих выступлениях он никогда не использовал даже пистолет, стреляющий пробками. Или такой, у которого из ствола выскакивает флажок с надписью «Бах!».
Если он тем не менее опознал оружие как автоматический «Bushmaster», то лишь потому, что ему доводилось видеть его прежде. Вместе с Российским государственным цирком ему довелось гастролировать в приграничных областях на юго-востоке страны. На местных базарах лежали груды автоматов и горки опиума — рядышком, он никогда не забудет запах свежих листьев карри, бескислотного оружейного масла и опиума-сырца.
Он вильнул бедрами, прикрытыми синим платьем. Настроил голос на высокий регистр.
— Где женский туалет? — спросил он.
Человек замер. Вежливость сидит в датчанах глубоко, кармически, она уходит корнями в феодальный уклад времен абсолютной монархии. Каспер шагнул вперед.
— Проводите меня, пожалуйста, — проговорил он.
И ударил его головой.
Аске Бродерсен опустился на колени, словно для молитвы. Африканка забрала у него из рук автомат. Она держала его за ствол, опустив вниз приклад.
Перед ними была дверь. Изогнутая как и стена, с пневматическим замком, — она открылась легко и беззвучно. Они оказались в пространстве, залитом светом.
Стены были стеклянными. Крыша — стеклянной. Пол — стеклянным. Несомым узкими хромированными стальными балками. Комната напоминала летающую тарелку. Под ногами, на глубине около восьмидесяти метров, виднелось море. За изогнутыми стеклами раскинулся Копенгаген. Они находились так высоко, что вполне можно было изучать метеорологию города. Выше нависших над Фредериксбергом облаков. Выше собирающейся на юге грозы. Выше вечернего солнца над Сити.
Над комнатой парил силуэт спиц огромного колеса. Это была тень от винта вертолета, который находился прямо над ними, — посадочная площадка была здесь, на крыше.
Рядом с большим роялем стоял Йосеф Каин.
Каждому клоуну не раз случалось видеть лица, выражающие крайнее изумление. Изумление Каина было особенным. Касперу всего несколько раз прежде доводилось наблюдать такое изумление. У некоторых очень значительных фигур шоу-бизнеса. Стоит тебе только прийти к мысли о том, что никто — кроме разве что Господа Бога — не в состоянии тебя удивить, как ты сразу же становишься уязвимым.
На диване сидела Клара-Мария, рядом с ней — темнокожий мальчик.
Девочка вскочила и побежала им навстречу.
Бросилась в объятия Стине. Прижалась к ней.
— Мама, — воскликнула она.
Она прижалась головой к ее животу. И повторяла одно и то же слово. Сцена была прекрасной. Но, пожалуй, чересчур сентиментальной. Девочка обернулась к Касперу. Личико ее казалось ангельским, пока оно не разъехалось в широкой ухмылке. Космос никогда не дает сентиментальности особенно разгуляться.
— Папа, — сказала она.
Каспер оглянулся. Чтобы понять, к кому за его спиной она обращается. Позади никого не было.
— Я была беременна, — сказала Стине. — Когда уехала. Она — твоя дочь.
В потолке, вероятно, был какой-то люк, который Каспер не заметил. К тому же на мгновение слух подвел его. Человек, приземлившийся на пол, спрыгнул, наверное, с четырехметровой высоты. И тем не менее он приземлился как кошка. Это был Эрнст. Повязки на лице больше не было. На нем, похоже, все хорошо заживало. Немного пудры — и он вполне смог бы сниматься в рекламе фитнес-студии. Звучал он мягко и настороженно. Губы его двигались, как будто он говорил сам с собой. Каспер вдруг понял, что слуховой аппарат был динамиком и микрофоном. В руках у Эрнста был автомат. В тот миг, когда ноги его коснулись пола, он выстрелил в африканку.
Очередь выстрелов, следующих без пауз один за другим, была похожа на кашель. Пули подбросили женщину с пола и швырнули к стене. На короткое мгновение показалось, что тело повисло в воздухе, затем она упала лицом вниз.
2014-07-19 18:44
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © sanaalar.ru
    Образовательные документы для студентов.