.RU

Независимая фирма "класс" - 5

6

. Между тем, знание своих осо­бенностей и адекватность "чтения" других лиц – явления взаимосвязанные. Научиться этому, в принципе, можно, хотя и не так легко.
Одно из занятий "большого" цикла микрострук­турного тренинга общения, рассчитанного на 90-100 часов, полностью посвящается знакомству с собственным лицом. Ситуация при этом возникает простая и трудная: каждому участнику группы предлагается устроиться перед большим зеркалом и максимально точно и подробно (как если бы Вы работали над автопортретом) – описать то, что он видит. Всякое общение с другими участниками и ведущим группы – вопросы, ответы, комментарии – может происходить только через зеркало: благо­даря этому отражение "главного действующего ли­ца" остается в поле зрения и внимания все время. Оказывается, что длительное и подробное общение со своим лицом – очень и очень непростое дело. При всей доброжелательности и поддержке со сто­роны группы работа над "автопортретом" требует напряжения сил, терпения и смелости; мучительно не хватает слов, неожиданным или не совсем при­ятным оказывается какое-то промелькнувшее на лице выражение, собственное описание кажется беспомощным и неточным... Обычно из этих уси­лий "вываривается" новое знание о себе и о других и особая атмосфера совместной творческой работы. Впрочем, как всякая многозначная ситуация, такое занятие может анализироваться по-разному.
И когда смотришь на лица людей в обычной жизни – пусть даже они кажутся хорошо известными, как и свое собственное, – невероятно полезно и интересно бывает затормозить отла­женный процесс быстрого "приклеивания этикеток" (эта "хо­рошенькая", тот "сердитый", еще у кого-то "обаятельная улыбка", а я сегодня "хорошо" или "жутко" выгляжу). Порой достаточно подольше посмотреть, на время запретив себе на­зывать то, что видишь, – и сквозь вполне "однозначное" лицо начинают проступать его иные состояния и жизни. О значении продолжительного и как бы лишенного избирательности вни­мания к "мелочам", рождающим впоследствии пластический образ, писал Р.-М.Рильке в своей монографии о Родене: "Он не полагается ни на первое впечатление, ни на второе, ни на одно из последующих. Он наблюдает и фиксирует. Он фиксирует движения, не стоящие ни одного слова, обороты, полуобороты, сорок ракурсов и восемьдесят профилей. Он застает свою мо­дель врасплох с ее привычками, с ее случайностями, с ее уста­лостью и напряжением".
Высечь хотя бы малую искорку творчества из процесса "чтения" множества лиц – обычного, ежедневного занятия каждого из нас – трудно; но дело того стоит.
3. Немая, но высшая речь
Взгляду издавна приписывалось особое значение в установ­лении контакта с партнером и передаче тонких смысловых оттенков. В том же "Толковом словаре" Даля взгляд определя­ется как "обращенье глаз на кого или на что, взор; свойство или качество этого действия и само выражение глаз, как немой, но высшей речи человека".
В самом деле, в том, как общаются глаза, есть что-то почти неподвластное описанию. Взгляд ме­няется настолько быстро, настолько причудливо: вот промелькнула посторонняя мысль, на мгнове­ние рассеялось внимание... вот глаза засветились от удачной шутки или похвалы – и тут же изменились, когда за ней последовала резкость... погасли, ушли от общения, лишь формально оставаясь в кон­такте со взглядом партнера... стали жесткими, непроникаемыми; восстановить атмосферу непри­нужденного, теплого общения теперь будет труд­но. .. Счет идет даже не на секунды – на доли се­кунд.
Канал визуального контакта и некоторые закономерности его функционирования позволяют заодно рассмотреть такую важную проблему, как принципиальная возможность и эф­фективность прямых рекомендаций в сфере конкретного ком­муникативного поведения. В отношении взгляда первый и, казалось бы, самый простой вопрос таков: нужно ли вообще смотреть в глаза в момент общения?
На уровне здравого смысла ответ представляется однознач­но положительным. Требования традиционного этикета при­соединяются к здравому смыслу – в XVIII веке уже упоминав­шийся граф Честерфилд, готовя сына к дипломатической карь­ере, писал ему: "Говоря с людьми, всегда смотри им в глаза; если ты этого избегаешь, люди начинают думать, что ты счи­таешь себя в чем-то виноватым; к тому же ты теряешь возмож­ность узнавать по выражению лиц, какое впечатление на них производят твои слова..." Данные психологических исследо­ваний в целом подтверждают сказанное: лица, избегающие визуального контакта, оцениваются скорее негативно. Каза­лось бы, все сходится, остается только хорошо сформулиро­вать. .. плохой совет.
Дело в том, что прямой взгляд в глаза усиливает любой контакт до степени, которая партнеру может быть и неприят­на: это как бы сокращение психологической дистанции в одно­стороннем порядке. Если так уставиться на человека того же пола, что и глядящий, ситуация приобретает оттенок вызова, соревнования (в детской игре в "гляделки" есть выигравший и проигравший). Если партнер принадлежит к противоположно­му полу, долгий взгляд в глаза может быть понят как предло­жение более интимного контакта, что не всегда уместно: "... а взгляда не отводила за весь разговор. Конечно, и я старался глядеть в упор, но как-то было неловко: мы же не враги с нею и не влюбленные, это же сковывает!" (Б.Окуджава, "Свидание с Бонапартом").
Наконец, если контакт не на равных и содержит элементы критики или другого отрицательного воздействия, постоянный взгляд в глаза усиливает и без того малоприятные переживания партнера и способен спровоцировать более резкое защитное поведение с его стороны, что обычно не в интересах дела. Фронтальное расположение общающихся и близкое расстояние усиливают возможные издержки чрезмерно пристального взгляда; в целом, как показывают исследования, максимальное время, в течение которого прямой взгляд в глаза чужого человека переносится им без дискомфорта, не превышает трех секунд. Конечно, это время усредненное: не очень уверенные в себе люди чувствуют напряжение и беспокойство раньше, а если к этому добавляются какие-то "отягчающие обстоятельства" по другим каналам (скажем, замкнутое тесное пространство, как в лифте), речь вообще может идти не более чем о мгновениях.
Прямой взгляд без "согласия" партнера коррелирует со ста­тусом смотрящего, иногда – с претензией на статус. Это, впрочем, тоже известно давно; Бальтасар Грасиан, например, пи­шет: "Взор есть тайная сила высочества природного, а не от прикрасы или притвору происходящая. Ему всяк повинуется, а сам не ведает, как, и уступает силе натуральной другого, не зная за что". Ощущение давления и сопряженного с ним под­чинения или сопротивления могут сразу, с первых же секунд задать общению неверный тон: "победитель" часто и сам не знает, отчего же собеседник становится все более ершистым или, наоборот, подавленным и в конце концов сводит контакт к минимуму, "уходит в себя".
Даже и не будучи направленным прямо в зрачки партнера, взгляд часто становится – когда нечаянно, а когда умышленно – сильным средством воздействия на поведение. В романе Ф.С. Фицджеральда "Ночь нежна" есть проходная сцена, в которой компания героев разглядывает других посетителей ресторана; разговор идет о том, что "никто не умеет спокойно держаться на людях": "Недалеко от них хорошо одетый аме­риканец и две его спутницы, непринужденно болтая, рассажи­вались вокруг освободившегося столика. Вдруг американец почувствовал, что за ним следят; тотчас же его рука дернулась кверху и стала разглаживать несуществующую складку на галстуке. Другой мужчина, дожидавшийся места, то и дело похлопывал себя по гладко выбритой щеке, а его спутник ма­шинально мял пальцами недокуренную сигарету. Кто-то вер­тел в руках очки, кто-то дергал волосок бородавки; другие, кому уцепиться было не за что, поглаживали подбородок или отчаянно теребили мочку уха".
В самом деле, многие ли из нас спокойно выдерживают ситуацию разглядывания–ситуацию потенциальной оценки, содержание и знак которой остаются неизвестными? Такая неясная, "глухая" оценка обычно становится своего рода пи­тательной средой, в которой мгновенно поселяются и множатся самые разные страхи и опасения по поводу того, что именно могут увидеть глаза наблюдателя. Нелепости сопутствующего этому поведения ясно говорят о том, что человек испытывает сильное чувство тревоги и неосознанно пытается его снять аутокоммуникативными действиями: поглаживание лица, ма­нипуляции с одеждой отражают острое желание убедиться в том, что "все в порядке", восстановить равновесие. Надо ли говорить, что такого рода действия достигают обратного ре­зультата, вторично "считываясь" в качестве признаков собст­венного неспокойствия и неловкой суеты под чужим изучаю­щим взглядом?
И в общении "лицом к лицу", особенно уже заряженном некоторой напряженностью, злоупот­ребление разглядыванием партнера может так по­высить его тревожность, что конструктивное разви­тие разговора станет практически невозможным. Лучше всего собеседник чувствует себя, когда к нему мягко и с перерывами "прикасаются" взгля-, дом, не стараясь непременно каждый раз заглянуть в глаза. При этом обязательно давать человеку воз­можность самому рассматривать, не пытаясь пере­хватить каждый брошенный им взгляд – иначе легко возникнет ощущение слежки, желания на чем-то поймать.
Общаясь с незнакомым ребенком, особенно когда он дичит­ся, многие интуитивно используют еще один прием: сначала смотрят не на самого малыша, а на его игрушку, книжку, рисунок, что-то при этом приговаривая. Визуальный контакт первоначально устанавливается не прямо, а через какую-то вещь, на которую оба партнера смотрят вместе–тем временем ребенок привыкает к звуку голоса, лицу и взгляду нового че­ловека и убеждается в том, что этот чужой – "не страшный". То же самое бывает полезно и в общении с неуверенным, на­пряженным взрослым. Выбрав общий объект, мы как бы под­сказываем ему, куда сейчас можно смотреть, избавляя его от необходимости прятать взгляд и переживать неловкость. Но временные границы такого "адаптирующего" поведения – снова дело интуитивное и деликатное. "Передержать" отсут­ствие прямого взгляда тоже опасно – у партнера, особенно если он находится в более зависимой позиции, может быстро сложиться впечатление отсутствия внимания и интереса. Го­товность к оформлению этой гипотезы основана на печальном житейском опыте, говорящем о том, что заглядывает в глаза обычно тот, кому "надо", – а тот, кому "не надо" (будь то начальник, теща или продавщица), зачастую "в упор не ви­дит".
Умышленный отказ от визуального контакта действитель­но бывает средством жесткого манипулирования зависимым партнером. Взгляд, устойчиво направленный в переносицу или чуть выше, отличает грубо-доминирующее, "антипартнер­ское" поведение. (В некоторых западных руководствах по де­ловому общению это традиционный атрибут карикатурного начальника-чудища, холодного воображалы и манипулятора. Это то, чего в уважительном общении просто не может быть). Механизм такой скверной манеры смотреть на людей и произ­водимого ею впечатления представляет определенный интерес – попробуем кратко его разобрать.
Взгляд, неподвижно уставленный между бровей партнера, делает не то, что обычно делают глаза человека при установлении зрительного контакта, – какое уж там "глаза в глаза", даже обычного скольжения по контурам, которое бывает при рас­сматривании фотографии, и то нет. Сообщение "второго плана": здесь смотреть не на что, довольно и того, что я вообще замечаю ваше присутствие. Но это еще не все! Партнер, оказавшись в странной, неприятной микроситуации (смотрят, но не смот­рят), бессознательно пытается придать ей черты "нормальности", то есть все-таки поймать этот не­понятно куда направленный взгляд. Для этого со­вершаются очень небольшие "подстроечные" дви­жения головой, иногда даже корпусом; они добав­ляют в поведение суетливости, искательности и как бы подтверждают неравенство позиций. Не успев сделать в контакте ни одного намеченного шага, человек незаметно оказывается в крайне невыиг­рышной роли.
Существуют и другие разновидности "невидящего взгля­да": он может, например, проходить насквозь, а может "зави­сать" перед лицом партнера, как бы до него не дотянувшись; глаза бывают немного расфокусированы, бывают обращены в себя или на какой-то воображаемый образ (воспоминание, представление), обычно помещаемый в стороне от реального партнера. И совсем не всегда "невидящие глаза" – орудие нападения и давления. Бывает и так, что способность отстра­няться развивается вынужденно, как защитная реакция на избыточные, непосильные требования внимания и реагирова­ния: "Я часто замечал эту непоколебимую твердость характера у почтовых экспедиторов, у продавцов театральных мест, би­летов на железной дороге, у людей, которых беспрестанно тормошат и которым ежеминутно мешают; они умеют не ви­деть человека, глядя на него, и не слушать его, стоя возле" (А.И.Герцен, "Былое и думы").
Очевидно, что даже самый элементарный вопрос: "Смот­реть или не смотреть?" – обрастает таким количеством уточ­нений, оговорок, что прямо на него не ответишь. Но ведь в реальности все еще сложнее: на производимое впечатление и реакцию партнера влияют не одни четкие параметры – рас­стояние, расположение, время – но и то самое вопросное слово "как?".
Понятно, что неподвижный, "прилипающий" к зрачкам партнера взгляд, существующий как бы сам по себе и подобный тягучему звуку на одной ноте, дает совсем иной эффект, чем слегка размы­тый, обволакивающий, туманный взор; глазами и "пожирают", "стреляют", и "пригвождают к мес­ту", "согревают" и "отталкивают"... Поскольку обычно мы довольствуемся конечным впечатлени­ем-результатом, открытым остается простой воп­рос: а что, собственно, при этом делают глаза, как они себя ведут?
Попробуйте подробно описать манеру смотреть двух-трех хорошо знакомых людей, избегая по воз­можности "психологических" определений, то есть удерживаясь от оценок и выводов и стараясь сосре­доточиться на том, что именно происходит с гла­зами – в частности, в момент общения. Если уда­стся преодолеть свою растерянность и раздражение от недостатка "элементарных" наблюдений за "чи­сто технической" стороной дела, это маленькое уп­ражнение может оказаться и интересным, и полез­ным. Конечно, еще интереснее было бы выполнить его в тренинговой группе, чтобы была возможность сопоставлять и обсуждать разные описания взгляда одного и того же человека и, конечно, услышать 9-10 описаний своей собственной манеры смотреть на людей.
Если говорить о более вещественных параметрах ситуации, то и здесь немало обстоятельств, влияющих на содержание сообщения в канале визуального контакта: освещение, ракурс, наконец, такая простая деталь, как очки, которые носит чуть не половина взрослого населения и которые, конечно, очень и очень меняют дело. Ален откровенно замечает: "Сквозь них я вижу все, но меня сквозь них толком не видно. Мой взгляд неуловим – мешают отблески стекла. Так я выигрываю время. Конечно, можно и без очков отвести взгляд – но это средство коварно: столь смиренный жест обратно не возьмешь, а ум человеческий чувствителен к внешним знакам и теряет вся­кую уверенность, едва ощутив, что его уловка разгадана".
Почти в каждой из групп, с которыми авторам случалось проводить микроструктурный тренинг общения, поначалу на­ходились люди, настоятельно требовавшие твердых рекомен­даций (гарантию эффективности, естественно, должна была бы обеспечить "наука"). Предлагаемая книга задумана и на­писана, кроме всего прочего, и затем, чтобы не тратить время практических занятий на доказательство того, что патенто­ванные рекомендации чаще всего недорого стоят.
4. Что слышно?
"Не иметь своего голоса" означает в оценке индивидуаль­ной манеры общения почти то же, что "не иметь своего лица". Пожалуй, именно эти два канала традиционно воспринимают­ся как наиболее персональные, тесно связанные с личностью участника общения. Весь комплекс паралингвистических ха­рактеристик включает, наряду с интенсивностью, высотой то­на и тембром, темпоритмическую структуру и интонационный рисунок речи. Трудность психологического изучения воспри­ятия отдельных характеристик состоит в том, что все они пред­ставлены в естественной ситуации одновременно и так пере­плетены, что выделить коммуникативное содержание какого-то параметра – этого "канала в канале" – довольно непросто. Изучить и проанализировать акустические характеристики звучащей речи при некоторой технической оснащенности – не проблема, а вот понять, как и что "по отдельности" восприни­мается партнером по общению и используется самим говоря­щим...
Не беря на себя столь непосильных обязательств, выскажем здесь лишь некоторые соображения о влияниях отдельных осо­бенностей владения паралингвистическими возможностями (в дальнейшем они будут называться просто голосовыми) на ка­чество взаимодействия с партнером.
Интенсивность или громкость – самое простое, "линей­ное" свойство голоса – в конкретной коммуникативной ситу­ации тесно связано с индивидуальной манерой распоряжаться пространством общения. Владение голосом подразумевает, среди прочего, интуитивно верный выбор той громкости, какая нужна для данного помещения, количества слушателей и дру­гих обстоятельств общения.
Люди, имеющие привычку говорить громче, чем требуется, тем самым нарушают некую этикетную норму, силой (в данном случае – силой голоса) заставляя себя слушать. Это – активное проявле­ние экспансии, "захвата" пространства, род запол­нения собой той акустической среды, которая насе­лена и другими. Если же ситуация монологическая по определению (выступление, лекция), то своим форсированным звучанием "громогласный" чело­век как бы отодвигает от себя слушателей на то расстояние, для которого такая громкость была бы адекватна. Обращение к аудитории, а тем более к партнерам по "диалогу" (ибо диалога в полном смысле слова в этот момент нет) теряет персональ-ность – со слушателями, сколько бы их ни было, обходятся как с толпой.
За таким поведением могут стоять самые разные причины: желание захватить инициативу и многолетняя привычка "ве­щать" , связанная с родом занятий; ищущее выхода внутреннее напряжение; некоторая потеря ориентировки в коммуника­тивной ситуации из-за чрезмерного увлечения содержанием своего высказывания. Повышенная громкость в целом свойст­венна возбужденному, напряженному общению, про которое говорят, что "никто никого не слышит".
На уровне стереотипов восприятия, определяющих прими­тивные бытовые интерпретации паравербального общения, громкость принято отождествлять с уверенностью, даже с хо­рошей ориентировкой в содержании – например, громкие от­веты поощряются школьными учителями, голоса которых, в свою очередь, также обладают повышенной по сравнению со средней нормой интенсивностью. В экспериментальной ситуа­ции носители громкой речи часто воспринимаются как "доми­нирующие", "компетентные", "не боящиеся привлекать к себе внимание". В отличие от тихой, невнятной речи, избыток громкости в социальных ситуациях (во всяком случае, в тех, где в принципе положено говорить, а не заниматься другими вещами – то есть не в библиотеке, сберкассе или концертном зале) "ненаказуем": вряд ли кто-нибудь слышал реплику-за­мечание из аудитории, предлагающую докладчику или преподавателю говорить тише; противоположное – не редкость. А между тем, внятность и "удобство" речи для восприятия в большей мере определяются как раз не интенсивностью, а пра­вильно подобранным темпом, уместными паузами, разрабо­танной артикуляцией и так называемой "полётностью голо­са". Более того, сильное повышение интенсивности звука "да­вит" более тонкие, качественные параметры речи – в частно­сти, упрощает и делает монотонным интонационный рисунок. В этой связи вспоминается процитированный в "Записных книжках" К.С. Станиславского незатейливый совет одного старого актера дебютантке, когда она в первый раз заговорила на большой сцене громче, чем надо, боясь, что ее не услышат: "Не голос усиляй – может пропасть правда, – говори реже". Паузы, в значительной степени формирующие ритмиче­ский рисунок речи, имеют отношение не только к внятности произнесения, но и к внятности самой порождаемой мысли. Ни один человек, находящийся в контакте с собеседником, без них не обходится, и не только в интересах собственной выразитель­ности или наилучшего оформления содержания, но, прежде всего, для ситуативных (или, скорее, микроситуативных) пе­реключений: оценки реакции партнера, передачи инициативы в разговоре.
Неловко бывает нечаянно перебить кого-то только потому, что было непонятно, закончил он фразу или продолжает; удобная для партнера тем-поритмическая организация общения спасает от подобных маленьких неприятностей. Как правило, люди, умеющие "разговорить" собеседника, пред­лагают ему наиболее выигрышные точки беседы, в которых тот может легко и почти незаметно для себя включиться. Обычно такие "партнерские" па­узы дополняются коротким взглядом, едва улови­мым мягким изменением позы и, если так можно выразиться, намеком на побудительный жест (будь это все более определенно, смысл несловесного со­общения приобрел бы ненужную в данном случае жесткость: "А теперь я Вас слушаю").
Таким образом, использование пауз может быть и довольно эффективным средством манипулирования собеседником: не­ожиданно и определенно предоставленная инициатива способ­на сильно его напрячь, заставить внутренне суетиться. Хоро­шая иллюстрация этой функции паузы "во зло партнеру" – поведение профессиональной актрисы и квалифицированного манипулятора Джулии Лэмберт из романа Сомерсета Моэма "Театр": «Все с той же надменной, но беспредельно приветли­вой улыбкой, улыбкой королевы, которую та дарует поддан­ным во время торжественных процессий, Джулия пристально глядела на Джун.
Она ничего не говорила. Она помнила афоризм Жанны Тэбу: "Не делай паузы, если в этом нет крайней необходимо­сти, но уж если сделала, тяни ее сколько сможешь". Джулия, казалось, слышала, как громко бьет сердце девушки, видела, как та съеживается в своей купленной на распродаже одежде, съеживается в собственной коже».
Отсутствие пауз и других структурирующих приемов (изменений темпа и громкости, интонаци­онного выделения главного и т.д.) может быть сред­ством отвлечь внимание от чего-либо: монотонный оратор, говорящий на одной ноте, без "заглавных букв", "абзацев" и "знаков препинания", способен усыпить даже бдительную аудиторию; если он в этом не был заинтересован, его манеру можно на­звать неэффективной, а поведение – ошибочным. Но случается и другое: под видом академической или чиновничьей невыразительности слушателям "скармливается" как раз то, что могло бы вызвать нежелательную реакцию.
В диалоге иногда избегают пауз те, кто чувствует себя очень тревожно и боится "повиснуть в пустоте" или спровоцировать опасный поворот беседы: "Женщина, которая страшится объ­яснения в любви или сцены ревности, должна любой ценой не допускать в разговоре пауз. Пока люди молчат, у них есть время принять решение; кроме того, затянувшаяся пауза по­зволяет резко изменить тон беседы, и это не звучит диссонан­сом" (А. Моруа, "Искусство беседы").
Темп и соотношение темпов в речевом общении также име­ет коммуникативный смысл: кроме традиционной связи с тем­пераментом "вообще", скорость речи может указывать на фун­кциональное состояние говорящего, и притом довольно тонко.
Человек возбужденный, разгоряченный, конечно, говорит быстрее, слегка недоговаривая слова ("заглатывает" окончания), но обычно с некоторым интонационным нажимом – скорее "трещит", чем "щебечет". У состояний подавленности, усталости, безразличия другой темп; если они не очень глубоки, бывает интересно услышать, как кто-то вялый и замедленный вдруг "ускоряется", чем-то заинтересовавшись. Хорошая интерпретация темпа обязательно учитывает напряженность голоса: всегда важно, тяжелая ли перед нами медлитель' ность, подавленный аффект или благодушная неторопливость – "ворочает" человек слова, "цедит" или "роняет".
Но самое большое количество проблем характеристики темпа порождают тогда, когда сильно отличаются у партнеров по общению. Эти отличия вовсе не обязательно связаны с их характерологическими особенностями или состоянием – они бывают, например, ситуативно-ролевыми.
Так, в темпе быстрого, "выстреливающего" воп' роса может подразумеваться, что спрашивающий занят, торопится и предлагает партнеру тоже пото­ропиться – то есть подстроиться, подчиниться его темпу. Если последний не идет навстречу, а, допу­стим, отвечает подчеркнуто размеренно и нетороп­ливо, это уже своего рода борьба – выяснение, кто же из двоих определяет временные характеристики разговора. Напротив, повышенная готовность "со­ответствовать", безропотно принимать предлагае­мый темп общения может подчеркивать зависи­мость (иногда демонстративную), как бы повышен­ное почтение к привычкам и обстоятельствам парт­нера (в данном случае – готовность сократить вре­мя контакта из уважения к его занятости и спешке). Насильственное задавание собеседнику неудобного темпа может быть своего рода ловушкой: заторо­пившийся с ответом часто начинает сбиваться и путаться, комкает фразы и попадает в невыигрыш­ное положение.
При установлении хорошего диалогического контакта, как правило, оба участника ситуации "движутся навстречу" друг другу, очень незначительно изменяя характеристики собст­венного паравербального поведения "в пользу партнера". Это­го незначительного, символического изменения часто бывает достаточно для создания атмосферы корректности и терпимо­сти –шансы взаимоприемлемого разрешения ситуации возра­стают.
Однако темпоритм и громкость – это лишь часть голосовых характеристик, причем наименее сложная для анализа: ведь ее, худо-бедно, можно измерить, расположить по соответству­ющим шкалам (быстро-медленно, тихо-громко и т.д.). Голос как таковой тесно переплетен с этими "количественными" характеристиками, но обладает и еще какими-то свойствами, ухватить и описать которые непросто. Таковы, например, тем-бральные характеристики. При попытке их описывать люди часто пытаются делать это по аналогии с ощущениями других модальностей – говорят о "холодном", "легком", "светлом", "бархатном", "деревянном" голосе; говорят о музыкальных инструментах, животных ("промяукала", "запищала", "ры­чит").
Между тем особенности звучания важны для понимания другого человека – понимания не только его актуального со­стояния, но порой и его прошлых (вернее было бы сказать "пришедших из прошлого") проблем, запечатлевшихся на этот раз в звуке: "Различные проблемы, возникающие в пери­од детства, проявляются в зажиме в области верхних дыхатель­ных путей и ведут к поверхностному дыханию и "зажатому голосу". Это часто сопровождается кашлем, иногда астмой. Подобные явления в большинстве случаев есть результат по­давленного ответного желания кричать на кого-либо из роди­телей. Страх быть наказанным, или лишенным любви, или оказаться виноватым препятствовал крику, и голос становился характерно тихим и натянутым. Как правило, такие люди не помнят, чтобы они когда-нибудь повышали голос".
При подробном рассмотрении этого наблюдения оказывается (A. Lowen), что есть немало разновид­ностей "зажатого голоса", отличающихся и на слух, и по происхождению. Один из распространен­ных типов "неродившегося" голоса – действитель­но "тихий и натянутый" – одновременно бесцвет­ный и внутренне напряженный. Такой голос сам по себе может быть прекрасным способом выражения агрессии и действительно порой пугает больше, чем откровенный гневный крик. Суть когда-то нало­женного родителями запрета состоит не в том, что "нельзя злиться", а в том, что ничего и никогда нельзя делать импульсивно, "в голос". (Одному житейски опытному человеку, известному своим самообладанием, молва приписала такой совет мо­лодому коллеге: "Когда тебе очень захочется на кого-нибудь наорать, ты набери побольше воздуха и – изо всех сил – зашипи. Толку больше"). И действительно, в реальной конфликтной ситуации этот род зажатого голоса часто является знаком та­кого демонстративно повышенного самоконтроля: я взбешен, но видите, как я собой владею? Безупре­чен, не повышаю голоса, даже вы с вашей непрохо­димой тупостью не можете меня заставить опу­ститься до крика и т.д.
Для того чтобы более точно понять, "куда" та­кой человек не пускает свой голос – а стало быть, какие именно эмоциональные реакции оказались подавленными и нуждаются в раскрепощении, если предстоит практическая работа с его проблемами, – стоит обратить внимание еще и на то, как он смеется и умеет ли вслух плакать, то есть разреше­ны ли субъективно иные (не агрессивные) проявле­ния сильных чувств.
Другая разновидность "зажатого голоса" при не вполне внимательном прислушивании может пока­заться даже вовсе лишенной напряженности – голос просто тихий, несколько невнятный, бормочу­щий и как бы плоский. Его "натянутость" опреде­ляется не по шипящей утечке "аффекта под давле­нием", а по некоторой дрожи, чуть скулящему, но­совому оттенку на относительно громких местах этой сбивчивой, тихой речи. Обладатель такого го­лоса как бы заранее знает, что его могут прервать в любой момент и даже сам создает для этого все условия – но, парадоксальным образом, люди с этими шелестящими, невнятными голосами быва­ют невероятно многоречивы и на самом-то деле пе­ребить их не так легко. Это род "звуковой покрови­тельственной окраски": я никого не заставляю слу­шать, я даже удивлен, что меня еще слушают; раз уж так случилось, я поговорю еще, если, конечно, никто не возражает... и т.д. В основе формирования такого голосового поведения тоже может лежать подавленная детская потребность – на этот раз потребность во внимании. Привлекать его к себе активно было нельзя: внятное, определенное обра­щение легко могло натолкнуться на резкий отказ типа "не лезь, отстань, не до тебя". Голос нашел компромисс – он есть, но его как бы и нет (а если бормотать достаточно долго, то, может быть, все-таки заметят, но не рассердятся, ведь я же никому не мешаю...). В какой-то момент ему обычно уда­ется вынудить (буквально: вы-нудить) собеседника себя услышать, но при этом никто не может упрек­нуть владельца этого голоса в том, что он "приста­вал", "лез", требовал внимания...
Андре Моруа в "Искусстве беседы" приводит (в пересказе) мальгашскую пословицу, которая гласит, что "сироту никто не поймет, сколь бы умные вещи он ни высказывал. Ибо у него нет той уверенности в себе, которую мы впитываем с любовью родителей". В большинстве случаев "усеченных" или "сплю­щенных" голосов можно говорить о каких-либо проявлениях – чаще всего о проявлениях эмоциональных состояний, кото­рые как раз и не подкреплялись любовью родителей, за счет чего исчахли или были подавлены, а естественная полнота голосовых возможностей нарушилась. Разные состоявшиеся и непроявленные голоса (как и разные лица) одного и того же человека отражают не только его различные "ипостаси", со­стояния и образы самого себя, но и, косвенно, отношение к ним: часто бывает непосредственно слышно, каким он ни за что не хотел бы предстать, а какие собственные свойства, скорее, принимает и полагает, что другими они также будут приняты.
"Зажатый голос" может быть – и часто бывает – совсем не тихим, а, напротив, напряженно-фор­сированным, как бы захватившим жизненное про­странство других возможных голосов: при доста­точной силе ему явно недостает гибкости и оттен­ков. Этот голос обычно тоже имеет свою домашнюю историю, но историю не столько подавления, сколь­ко накачки и подхлестывания (возможно, неволь­ных). В нем сконцентрированы – обычно в не­сколько карикатурном виде – традиционные "до­бродетели для учителей", Громкость, внятность, стандартные логические ударения ("выделение го­лосом главного"), отсутствие всяких интонацион­ных вольностей, непредсказуемых пауз и т.д. дела­ет его в каком-то смысле образцовым. Такая речь как бы чрезмерно оснащена атрибутами правиль­ности и даже в свободном общении немного напо­минает выступление (у доски или с кафедры – это, впрочем, уже детали). Кстати, эту неуловимую де-ревянность ей придает не только голос как таковой (жесткий, громкий, "застегнутый на все пугови­цы"), но и несколько чересчур литературный, "письменный" строй. Это, в свою очередь, говорит о сильных и полностью автоматизированных кон­тролирующих влияниях, "фильтрах", которые не позволят родиться ничему непричесанному, коря­вому; целая система зажимов, подпорок и "гребе­нок", некоторые из которых имеют прямые телес­ные эквиваленты, не дают речи выбиться из нало­женных нормативных рамок, в частности – голосу потечь свободно, а словам – поиграть друг с дру­гом. (Если бы на здорового человека надели ортопедическую обувь и дали ему в руки пару костылей для устойчивости, вряд ли его ноги были бы склон­ны резвиться, импровизировать и получать радость от движения).
Отличник, отвечающий заданный урок "с выра­жением" – вот одна из первых, поверхностных ассоциаций в группе по поводу таких голосов. Ис­тория о способном, но очень уж послушном мальчи­ке (или девочке), с которым у родителей в детстве было мало хлопот, потому что он всегда был такой разумный, рассудительный, "ну прямо взрослый человек, и говорил-то всегда так по-взрослому–не то, что эти обормоты, у которых во рту каша, а в голове опилки..." И часто выдуманная история "маленького доцента", в котором подкреплялось и стимулировалось именно сходство с "большими", оказывается похожа на реальную историю жизни.
Говоря о символических проявлениях "звучащего челове­ка", нельзя не коснуться такой любопытной и обычно незаме­чаемой детали, как взаимодействие мимических движений и собственно артикуляции, окрашивающей и оформляющей звук "на выходе".
Те, кто склонен подавлять, "сжимать" свои эмо­циональные реакции, почти обязательно что-то по­добное делают и с голосом. В своей логике такой человек совершенно прав: голос, как и взгляд, наи­более непосредственно, то есть прямо и мгновенно, передает оттенки эмоционального состояния. По­пытка сделать звук своего голоса полностью под­контрольным, нейтральным обычно начинается с неосознанного воздействия на дыхание, которое экономится таким образом, чтобы исключить нео­жиданный прорыв "открытого" звука, и заканчи­вается артикуляторным оформлением речи.
Попробуйте взять обычную, ничем ни примеча­тельную фразу: "Хорошо, я обязательно об этом подумаю" и, наблюдая одни лишь свои губы в ма­леньком зеркальце, произнести ее несколько утрированными способами: отчеканить, прошипеть, вя­ло пробубнить, произнести слащаво-задушевно, жеманно и, наконец, "прорычать". Вы увидите, что артикуляторные движения губ сильно изменяются, обслуживая выполнение каждой интонационной задачи. Этому соответствуют и простые наблюде­ния за другими людьми: тот, чьи губы кажутся нам мягкими, расслабленными (но не чрезмерно), как бы слегка улыбающимися, вряд ли имеет привычку цедить слова сквозь зубы и шипеть на окружаю­щих. Это не значит, что он непременно добр и мил, но такой манеры проявлять агрессию у него, скорее всего, не будет.
Разные способы держать свой рот, в том числе во время речи, достаточно хорошо символизируют степень и тип того, что в целом можно называть открытостью поведения. Сущест­вует, например, английское идиоматическое выражение "to carry a stiff upper lip" (буквально – "жестко держать свою верхнюю губу"), переводящееся как "сохранять мужество", "упорствовать", "властвовать собой". Есть и русские идиомы, отражающие аналогичные связи, хотя и противоположного смысла: например, "раскатать губищи" (чего-то сильно и жад­но захотеть, предвкушать, завидовать); есть еще "губошлеп", "раззява", "разиня" и многое другое. Целый "букет" значе­ний располагается на оси "контроль, собранность, отсутствие желаний – распущенность, непроизвольность, дефицит конт­роля". Кстати, в "приличном" обществе говорить с чрезмерно вольной, "открытой" артикуляцией считалось вульгарным и недопустимым, в особенности для женщин – это интерпрети­ровалось, ни много ни мало, как намек на возможную доступ­ность. Может быть, и известная физиогномическая интерпре­тация полных губ носит некоторый оттенок функциональности – ведь при такой развязной, "вкусной" артикуляции они и впрямь кажутся физически более объемными, чем поджатый твердый рот "настоящей леди".
Если уж зашла речь о противопоставлениях "высокого" и "низкого", нельзя не отметить некоторые интересные парал­лели в стереотипах символической интерпретации самого го­лоса: низкие, хрипловатые или "утробные" голоса обычно связывают с чем-то более "земным", чем голоса высокие, ясные. Даже в операх партии лирических героев исполняют обычно тенор и сопрано, и довольно трудно представить себе голос ангела с тембральными и звуковысотными характеристиками, допустим, Луи Армстронга.
За пределами обсуждения остались еще многие важные вопросы, касающиеся, например, коммуникативных функций дыхания, связи голоса с позой и движением, специфики теле­фонного общения, некоторых психологических аспектов инто­национно-мелодического рисунка, и многое другое. Можно с уверенностью утверждать одно: анализ голосовых составляю­щих коммуникативного поведения – это настоящая золотая жила для работы по осознаванию психологических особенно­стей и проблем. Научиться слышать себя и других, влиять на характер общения через этот канал не только возможно, но и жизненно необходимо для хорошей ориентировки в социаль­ных ситуациях. В Приложении 4 приводится небольшой фраг­мент "голосового" занятия группы микроструктурного тре­нинга общения, позволяющий составить представление о ха­рактере и масштабе тех заданий, которые предлагаются участ­никам.
5. Бедное тело
Сама мысль об участии тела в общении, особенно деловом, часто воспринимается как несколько экзотическая и даже не совсем приличная. Тело большинства людей так запущено, заброшено, ему отводятся такие невыигрышные роли: быть "начинкой" одежды (к которой проявляют гораздо больше внимания), отправлять естественные функции, служить ис­точником беспокойства о физическом здоровье, лишнем весе и т.п., постоянно подвергаться критическому сравнению с при­нятыми на сегодняшний день эталонами, в лучшем случае – получать небольшие порции дополнительных радостей от спорта, танцев, морской воды или банного веника...
Даже люди, обладающие изрядным опытом общения и в этом весьма преуспевшие, часто ведут себя в отношении собст­венного тела так, как будто это реквизит фотографа (джигит в черкеске на фоне Кавказских гор и прорезь для лица клиента или еще что-нибудь, столь же статичное и "костюмное"). Выразительность, подвижность, много ее или мало, концентриру­ется в лице, отчасти – в кистях рук, а все прочее как бы "вымирает". Но только "как бы"... "Не было незначительных, ничтожных частей тела: они жили. Жизнь стояла на лицах, как на циферблатах, легко читаемая, вся целиком показывающая время, – в телах она была более разрозненной, более великой, таинственной и вечной. Здесь она не притворялась, здесь она шла, у небрежных – небрежная, у гордых – гордая; сходя со сцены лица, она снимала маску и стояла, как была, за кулиса­ми одежды". Это Рильке пишет о Родене. Проблема та же, но какое уважение, какая серьезная, творческая любовь к этому "заброшенному телу"; не разоблачение, но открытие...
В обыденном общении тело часто невольно рассматривается как "подставка для головы" – а ведь оно на самом деле никуда не девается и продолжает жить своей жизнью, только – в наказание за невнимание и небрежение – эта непризнанная жизнь довольно коварна, а для заинтересованного наблюдате­ля особенно дорога тем, что не контролируется сознанием и, стало быть, может предоставить такую информацию, которую впрямую не получить. Зигмунд Фрейд предупреждает: "Ибо имеющий глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать, может убедиться: ни один смертный не способен сохранить ничего в секрете. Если запечатаны его уста, проболтаются кончики пальцев, и измена просочится сквозь малейшие поры его тела ".
Что "говорят" глаза или даже кончики пальцев – не но­вость; но именно в силу меньшей "подотчетности" в роли до­носчика скорее выступит колено, спина или... ну, скажем, спина, утратившая свое гордое название. Последнее утвержде­ние вполне буквально и вовсе не преувеличено.
Обратите внимание на то, как по-разному уса­живаются на стуле человек, предвкушающий при­ятную неторопливую беседу и, скажем, раздражен­ный посетитель, пришедший куда-нибудь "качать права" и принимающий предложение сесть почти с неохотой; первый устраивается в два-три приема; умащивается, добавляя себе удобства каждым пе­ремещением на стуле; мышцы его бедер и ягодиц не напряжены, посадка глубокая, центр тяжести на­ходится довольно низко, вся поза рассчитана на продолжительное существование без дискомфорта и, возможно, без изменений ("век бы так сидел"). Все это "сигналит" и самому сидящему, и партнеру по общению о том, что времени впереди достаточно, а никаких неприятных неожиданностей не предпо­лагается. Второй садится жестко, как бы не доверяя этому стулу всего своего веса и сохраняя некоторое напряжение в ногах и той части тела, которой по­священ пример. Если предложение сесть действи­тельно принято с неохотой, настороженно, то не­словесное сообщение может быть переведено при­мерно следующим образом: я, так и быть, сяду, но бдительности не теряю, не надейтесь: вы меня не расслабите своей любезностью.
Кстати, для создания атмосферы внимательного слушания, при котором партнера обычно не торопят, обязательно нужно самому сидеть удобно – походить больше на первый описан­ный вариант, чем на второй. По незначительным косвенным признакам, наблюдаемым даже у человека, наглухо скрытого массивным столом чуть ли не до ушей, сидение "на краешке" или "на иголках" прекрасно распознается. Поэтому не удиви­тельно, что в список поведенческих проявлений, помогающих создать в момент общения доброжелательную, спокойную ат­мосферу, в некоторых руководствах включается такое, на пер­вый взгляд, экзотическое условие, как "свободный, мышечно не закрепощенный таз".
Про человека, который посреди благодушного, непринужденного общения и по контрасту со своим покоем и уверенностью неожиданно застигнут со­общением, резко меняющим его роль, ситуацию, общую атмосферу, не зря говорят: "он так и подско­чил на стуле". Если рассмотреть этот "подскок" крупным планом, то, скорее всего, окажется, что маленькое, но резкое движение сидящего вверх выполняется, прежде всего, мышцами яго­диц: "не рассиживаться, собраться, мало ли что". Другой часто встречающийся эквивалент диском­форта с оттенком, скорее, безысходного раздражения – неосознанное покачивание на стуле; бывает оно и в совершенно "конспиративном" варианте, когда в нестерпимо скучной и неприятной ситуации (заседание, совещание, пятиминутка, планерка и другие учрежденческие пытки) сидящий слуша­тель-жертва время от времени напрягает мышцы бедер и ягодиц, как бы собираясь встать, то есть мышечно опережая желанный финал, репетируя его.
Итак, тело посылает постоянные сигналы самому человеку (который почему-то считает его своей собственностью) и окру­жающим. О чем еще может оно сообщать?
"Как бы хорошо мы ни были приспособлены к жизни, каж­дый из нас до какой-то степени отмечен печатью своих нераз­решенных конфликтов, зафиксированных в теле или хотя бы в каких-то его частях. Оно может все время отклоняться назад, как если бы мы постоянно чего-то избегали, стараясь держать­ся от "этого" подальше. Может всегда быть подано вперед в движении вечного вызова и атаки. Все наше физическое суще­ство может никнуть под давлением силы тяжести – а может своим видом отрицать земное притяжение, стараясь оторвать­ся от опоры и стремясь вверх. Тело может лениво брести по жизни, осторожно пробираться или яростно на нее наскаки­вать. Мы видим то поникшие плечи, то грудь колесом, то голо­ву в решительном наклоне; видим натянутые спины, или сжа­тые кулаки, или намертво запертые шеи, или ... или ... Ноги могут тащиться и подпрыгивать, ступать будто по гвоздям – и по натянутому канату, а то и вязнуть в болоте. Куда ни посмот­ри, мы окружены хвастливо выставленными на обозрение ко­ленками, нервными пальцами, выбивающими дробь, мучи­тельно переплетенными лодыжками, упрямо вросшими в пол ступнями, вечно целомудренными стиснутыми бедрами, бес­помощными шеями, подставленными для заклания, угрожаю­ще поигрывающими плечами". Это – еще один отрывок из чудесной книги T.Schoop, посвященной возможностям воздей­ствия движения на психическое состояние человека. При чте­нии возникает иллюзия "выключенного звука", как если бы мы вдруг оказались перед необходимостью судить о людях, их отношениях и проблемах только по движениям, позам, пластическим привычкам. Но дело в том, что мы и в жизни во многом опираемся именно на эти источники информации – только в отличие от проницательного взгляда профессионала наши наблюдения не столь тонки и носят гораздо менее осоз­нанный характер.
Наиболее изученным является набор коммуникативных пантомимических реакций, выражающих отношение к парт­неру. Известно, что самые общие тенденции этого отношения (приближение и избегание, открытость и закрытость, желание доминировать или подчиняться) передаются пантомимически довольно точно и, как правило, считываются партнером (обыч­но как смутное впечатление, источник которого люди опреде­лить затрудняются, но которому тем не менее доверяют).
Так, различные способы строить свою позу как закрытую (скрещенные на груди руки, сплетенные в замок пальцы, фик­сирующие колено сидящего "нога на ногу"; упертые в колени локти и т.д.) соответствуют и внутренней закрытости в контак­те. Тот же смысл может иметь разворот в полупрофиль или боком, когда самой близкой к партнеру точкой становится локоть или плечо. "Сворачиваясь в клубок", человек оставля­ет обращенными к окружающим наиболее жесткие, неуязви­мые части тела – те, которыми можно обороняться и нападать, хотя ни о какой физической агрессии со стороны партнера и речи быть не может.
Если чувство комфорта и доверие возрастают, "еж" начинает разворачиваться: вот появилась од­на жестикулирующая рука, хотя локоть еще жест­ко "смотрит в сторону"; вот немного обозначилась передняя поверхность шеи, голова перестала втяги­ваться в плечи; вторая рука еще держит неподвиж­ное колено, но хватка как будто стала помягче... Вот человек вдохнул и выдохнул чуть глубже – это было невозможно, пока он был "завязан узлом", – немного распрямился; отпустил напряженные мышцы брюшного пресса; нога переместилась на полу на несколько сантиметров и уже не выглядит поджатой под себя...
Рисунок и последовательность "наложения замков" и их снятия очень индивидуальны. Не у всех и не всегда внутренний уход от общения "помечен крестами" так явно, как в нашем примере. Все движения закрытия, отгораживания могут быть (и чаще всего бывают) совершены не в полном объеме: немного съежились плечи, закрылась ладонь; небольшой поворот кор­пуса от собеседника; лицо остается вполне внимательным, "слушающим" – этого достаточно. Бывает, что отстранение и частичный уход от контакта происходит иначе, сообщение пе­редается другими средствами и по-другому окрашено.
Корпус сидящего распрямляется, плечи разво­рачиваются, как если бы он, не сходя с места, уве­личил дистанцию; для верхней половины его тела она и в самом деле увеличивается. Голова еле за­метно поворачивается и откидывается назад, при этом взгляд получает новое направление; как бы сверху и чуть сбоку, независимо от соотношений высоты (роста) говорящих. Руки могут не сплетать­ся, а напротив, слегка застыть в каком-то нейтраль­ном жесте – кисть напряжена и отогнута, положе­ние ладони соответствует "реплике в сторону", то есть жест направлен как бы немного неточно, мимо партнера. Вся поза безупречна с точки зрения фор­мального соответствия роли внимательного слуша­теля: она открыта, есть и визуальный контакт, мо­гут быть и короткие, вежливые кивки – скорее, с акцентом не на наклоне, а при выпрямлении шеи, "кивки вверх". Эта лояльность мало кого может обмануть.
В описанных вариантах общее только то, что оба служат уменьшению интенсивности контакта; "сообщения" для парт­нера сходны по эмоциональному знаку, но существенно отли­чаются по окраске. Еще один распространенный способ дистанцирования включает как ни странно, максимальное мышечное расслабление: обычно принято считать, что негативное отно­шение к чему-то или кому-то непременно напрягает, но ока­залось, что расслабление тоже может неплохо выражать неу­довольствие и служить защитой в ситуации не совсем приятного общения. Оно позволяет уменьшить количество собствен­ных коммуникативных реакций, что само по себе дает и ощу­щение безопасности, и негативное подкрепление действиям партнера. Этот способ минимизации контакта напоминает умение некоторых животных притворяться мертвыми.
Видимо, три рассмотренных варианта реализации "закры­той" установки в общении будут соответствовать принципи­ально разным способам решения тремя непохожими людьми проблемы партнера по общению как "нежеланного гостя": пер­вый его терпит и мучается, второй не пускает дальше порога, а третий, как бы засыпающий в его присутствии, объявляет тем самым, что "хозяина нет дома". Сами по себе все эти (и многие другие) способы не хороши и не плохи, каждый из них может быть на свой лад эффективен – вопрос лишь в гибкости и ситуативной адекватности, отсутствии закрепления только такой реакции на все случаи жизни.
Обратимся вновь к наблюдениям T.Schoop: "Управляться с противоречивыми чувствами и их выражением нелегко. Мно­гие из нас не пользуются всем спектром своей выразительности
– как если бы мы однажды выбрали какой-то основной способ переживания, какую-то главную эмоциональную окраску по­ведения. В свое время она, видимо, служила важной цели или помогала удовлетворять сильную внутреннюю потребность, теперь же запечатывает выход другим реакциям и оттенкам поведения, как будто они портят целостность невольно избран­ного образа. Эта "выпрямленная" роль может быть угадана в любой момент, но особенно видим такой упростивший сам себя человек на публике. В любом месте, где собрались знакомые между собой люди, Душа Общества появляется пружинистым шагом; он производит массу шума, приветствует всех подряд
– склоняется к рукам пожилых дам, кого-то хлопает по спине, кого-то хватает в охапку, энергично встряхивает чьи-то руки
– в общем втягивает всех в водоворот этакого добродушного насилия. Еще бывает Мученик: дверь медленно открывается и впускает человека, а на нем написано, что его грудь следует пронзить кинжалом, протянутую руку вырвать с мясом; спина его создана для побоев, лицо – для оплеух, и весь он полон такого тихого экстаза самоуничтожения и страдания. Ну и, конечно, там будет Нескладеха, Ломовая Лошадь, Милашка, Сноб, Гремучая Змея, Ходячий Анекдот и все, кого еще не хватает для парада однобоких ролей".
За подобной – чрезмерной – характерностью двигатель­ной экспрессии стоит недостаточное разнообразие и способов поведения в ситуациях общения, поскольку само "отлившее­ся" в однозначный пластический рисунок тело является "про­дуктом" повторения однотипных реакций, постепенно оформ­ляющих даже анатомическую фактуру. Один из наиболее пло­дотворных путей интерпретации телесно-пластических осо­бенностей – та же "функциональная физиогномика", о кото­рой речь уже шла. (Проблемы и трудности, связанные с непов­торимостью индивидуального опыта, будут такими же и даже более выраженными, поскольку тело осознается и читается менее дифференцирование), чем лицо).
Примером такого перевода устойчивых психологических особенностей на "язык тела"
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © sanaalar.ru
    Образовательные документы для студентов.