.RU

Роберт Хайнлайн Дверь в лето Роберт Хайнлайн. Собрание сочинений - 2

2


Машина дожидалась меня там, где я ее оставил: на стоянке на углу Першинг-сквер. Я бросил в счетчик несколько монет, выпустил Пита на сиденье, вывел машину через западный проезд и расслабился.
Вернее, попытался расслабиться. Для ручного управления движение в Лос-Анджелесе слишком интенсивно, а автоматическому я не доверял. Мне давно уже хотелось перебрать машину по винтику, сделать ее по-настоящему безопасной. Проехав Уэстерн авеню, я перешел на ручное управление. Я был раздражен и хотел по этому поводу выпить.
– Вижу оазис, Пит.
– Блур-р-р?
– Полный вперед!
Лос-Анджелесу не грозит интервенция – захватчики просто не найдут здесь места для стоянки. Высматривая, где бы поставить машину, я вспомнил, что доктор не велел мне больше пить.
Я заочно объяснил ему, что он может сделать со своими советами.
Было бы удивительно, если бы он почти через сутки смог определить, пил я или нет. Конечно, я мог бы обмануть его дюжиной способов, но это было не в моих правилах.
А ведь он был совершенно прав, черт побери, когда не захотел подписывать мои бумаги. Похоже, я только и жду случая, чтобы сыграть втемную.
– Пора нам складывать пожитки.
– Сейчас? – спросил Пит.
– Чуть позже. Сперва зайдем перекусим.
И тут я осознал, что пить мне не хочется, мне хочется поесть и выспаться. Док не обманул – я был абсолютно трезв и чувствовал себя лучше, чем когда-либо раньше. Наверное, подействовало лекарство. Мы зашли в ресторан. Себе я заказал цыпленка, а Питу – полфунта ветчины и немного молока, после чего выпустил его поразмяться. Здесь нам было хорошо, и Питу не надо было прятаться.
Через полчаса я забрался в машину, почесал Питу шею под подбородком и закурил, предоставив автомобилю самому выбираться со стоянки.
"Друг мой Дэн, – подумал я, – а ведь док был совершенно прав. Ты пытался утонуть в бутылке, и что же вышло? Голова в горлышко пролезла, а вот плечи застряли. Сейчас ты сыт, спокоен. Тебе хорошо, в первый раз за всю неделю. Чего ж тебе еще? А, может быть, док прав и насчет анабиоза? Ты что – дитя малое? Разве у тебя не хватает мужества пережить все неприятности? Зачем ты идешь на это? Только ради новых впечатлений? Или ты просто бежишь от себя самого, ползешь назад в лоно матери?"
"Но я на самом деле хочу туда, – возразил я самому себе, – в двухтысячный год. Только подумай, парень, двухтысячный год!"
"Ладно, как хочешь. Но стоит ли уходить из этого мира, не расплатившись по счетам?"
"Ну хорошо! А как ты будешь расплачиваться? Белла после всего этого тебе не нужна. Что еще ты можешь сделать? Подашь на них в суд? Глупо. Если кто и выиграет от этого процесса, так это только адвокат".
– Ну? – напомнил о себе Пит.
Я посмотрел на его покрытую шрамами морду. Он-то не станет подавать в суд. Если ему не понравится фасон усов другого кота, Пит пригласит его выйти и разберется с ним, как мужчина с мужчиной.
Похоже ты прав, Пит. Я как раз собирался навестить Майлза, оторвать ему руку и бить ею по голове, пока он не заговорит. Анабиоз подождет. Зато мы будем точно знать, кто придумал эту пакость.
Неподалеку стояла телефонная будка. Я дозвонился до Майлза и попросил его никуда не отлучаться.

* * *
Отец дал мне имя Дэниель Бун Дэвис* [Дэниель Бун (1734—1820) – один из первых поселенцев в Кентукки, входил в число инициаторов захвата индийских земель; стал персонажем фольклора; в широком смысле – фронтирер, т. е. человек, который на «ты» с дикой природой, сам себе хозяин]. Так он еще раз продемонстрировал свое свободолюбие. Я родился в 1940 году. Тогда все в один голос говорили, что времена индивидуалистов прошли, и будущее принадлежит массам. Отец не верил этому, и мое имя стало для него одним из символов независимости. Он умер, когда корейцы промывали ему мозги, и до конца остался верен своим убеждениям.
Во время Шестинедельной войны я обзавелся степенью магистра, специальностью инженера-механика и армейской робой. Я не гонялся за чинами: кроме имени, отец наделил меня непреодолимым отвращением ко всякого рода приказам, муштре и дисциплине. Я хотел просто отслужить свой срок и убраться из армии. Во времена холодной войны я служил неподалеку от Нью-Мехико в звании техника-сержанта арсенала, набивал атом в бомбы, а между делом размышлял, чем бы мне заняться на гражданке. Потом меня перевели в Оклахома-Сити, в службу снабжения, где я добывал свежие продукты для наших "джи-ай".
Пит странствовал со мной. У меня был приятель Майлз Джентри, призванный из резерва. Незадолго до призыва у него умерла жена, оставив ему Фредерику, свою дочь от первого брака. Они жили неподалеку, в Альбукерке, и маленькая Рикки (мы никогда не называли ее полным именем) с удовольствием заботилась о Пите. Благодарение кошачьей богине Бубастис* [автор, наверное, имеет в виду древнеегипетскую богиню радости и веселья Баст, чьим священным животным была кошка; Бубастис – город, центр культуры богини Баст], Майлз и Рикки возились с Питом все уик-энды, и я был совершенно свободен семьдесят два часа в неделю.
Первые сообщения об анабиозе поразили меня, равно как и всех прочих. Оказалось, что за полминуты человеческое тело можно охладить почти до нуля. Правда, перед Шестинедельной войной это казалось лишь лабораторным трюком. Занимались этим военные, а у них всегда хватает и людей, и денег для исследований. Напечатайте миллиард долларов, наймите тысячу ученых и инженеров, позвольте им ставить любые эксперименты, и они выдадут все, что вам будет угодно, даже невозможное. С помощью анабиоза (или, если угодно, стасиса, гибернации, замедления метаболизма) можно было складывать людей хоть в штабеля, а потом размораживать их по мере надобности. Человеку дают легкий наркотик, гипнотизируют, и охлаждают до четырех градусов Цельсия. Главное при этом – избежать образования в крови ледяных кристаллов. Когда человека нужно разбудить, температуру поднимают, и через десять минут он встает, как поднятый по тревоге, разве что немного обалдевший. Правда, при быстром размораживании можно повредить нервные клетки. Поэтому оптимальное время для пробуждения – около двух часов, а ускоренное размораживание – это, как говорят в армии, "запланированный риск".
Вся штука заключалась в том, что планировать приходилось свой риск, а не риск противника – тот расчету не поддавался. Так же и с анабиозом. Но война закончилась, и я, вместо того, чтобы погибнуть или попасть в плен, был демобилизован из армии и занялся коммерцией на пару с Майлзом. Где-то в это же время страховые компании стали предлагать анабиоз всем желающим.
Мы с Майлзом завели небольшую фабрику на краю пустыни Мохауве (раньше это здание принадлежало ВВС) и начали делать «Горничных». Я ведал техникой, Майлз – деловыми вопросами. Да-да, это я изобрел «Горничную» и всех ее родичей: "Оконного Вилли" и прочих, хотя на их ярлыках и нет моего имени. Служа в армии, я часто задумывался, что может сделать один инженер? Работать на Standard Oil или на Dupont, или на General Motors? И тридцать лет выслуживать пенсию? Вы проглотите кучу деликатесов на званых обедах, вдосталь налетаетесь на самолетах, но никогда не будете хозяином самому себе. Есть еще государственная служба – там прилично платят, там нет никаких тревог, там хорошие пенсии, ежегодные отпуска. Что до меня, то я хотел отдохнуть от всех обязанностей, тем более, что после армии мне полагается оплачиваемый отпуск.
Чем бы таким заняться, что не требует шести миллионов человеко-часов до выпуска на рынок первой модели? Все в один голос говорили, что времена велосипедных мастерских, времена Генри Форда и братьев Райт безвозвратно прошли, – но я не верил этому.
К тому времени автоматика применялась уже достаточно широко. Сложные химические реакторы обслуживались всего двумя операторами. Машина могла выдавать билет в одном городе, а в шести других знали, что это место занято. Стальные кроты грызли уголь, а горнякам оставалось лишь присматривать за ними издали. Именно поэтому я долбил электронику, кибернетику и прочее все время, пока числился в платежной ведомости Дяди Сэма.
Вопрос: какова конечная цель бытовой автоматизации? Ответ: максимально облегчить домашнюю работу. Я и не пытался рассчитать ее "научную организацию". Женщинам нужно совсем другое – хорошо обставленная удобная пещера. Существующее положение домохозяек не устраивало. И в самом деле, домашнее хозяйство велось самым допотопным образом. Только раз я встретил хозяйку, обходившуюся совсем без прислуги, все прочие нанимали дюжих деревенских девиц, и они четырнадцать часов в сутки драили полы, питались объедками с хозяйского стола, получали плату, которую презрел бы даже помощник ассенизатора, да еще и радовались, что нашли "хорошее место".
Именно поэтому мы назвали наше чудище «Горничной», как бы напоминая об этих полурабынях, дочках иммигрантов, которыми бабки пугают внучат. Основой конструкции был пылесос, а продавать наших «Горничных» мы собирались по цене, позволяющей им конкурировать с обыкновенной метлой.
Наша «Горничная» (первая модель, а не полуразумный робот, которого я сконструировал потом) должна была драить полы весь день напролет и без всякого надзора.
Они мыли, терли, всасывали пыль, полировали – словом, делали все, что было заложено в их убогую память. Они драили полы – и только. Более сложные действия были выше их сил. Весь день они ползали, отыскивая пыль и грязь, кружили по чистым полам в поисках пятен. Как хорошо вышколенная прислуга, они не совались в те комнаты, где были люди – уезжали в другие, пустые, разве что хозяин догонит ее и выключит, чтобы похвалиться перед гостями. Временами она уползала в свое стойло – подзарядить аккумуляторы. Потом мы стали встраивать «вечные» силовые агрегаты.
Короче говоря, различие между первой моделью «Горничной» и пылесосом было минимальным, но она работала без надзора, и это обеспечивало сбыт.
Основные узлы схемы я содрал с "электрических черепах", о которых в конце сороковых писали в "Сайентифик Американ"; цепи электронной памяти позаимствовал из «мозга» управляемой ракеты (здесь мне крупно повезло: из-за строжайшей секретности их даже не запатентовали); рабочие узлы – из дюжины разных механизмов, включая полотер, каким пользуются в казармах, аптечный миксер и манипуляторы, которыми на атомных заводах берут все «горячее». Таким образом, ничего принципиально нового в ее конструкции не было: я просто собрал вместе уже известные узлы и детали. Такое «изобретательство» должно опираться на юриста, хорошо знающего патентное дело и умеющего находить всяческие лазейки в патентном праве.
Настоящая изобретательность требовалась при налаживании производства: мы собирали «Горничных» из частей, которые заказывали по каталогу. Исключение составляли только несколько эксцентриков и одна печатная плата. Плату нам поставляли по контракту, а эксцентрики я делал сам из отходов военной автоматики, брошенных в сарае, который мы гордо именовали фабрикой. Поначалу мы с Майлзом подбирали все, что могло нам сгодиться: запчасти, инструменты, краски. Нынешняя модель с мозгом стоит 4317 долларов девять центов, а первые «Горничные» обходились нам всего лишь в тридцать девять долларов. Товар мы отправляли перекупщику в Лос-Анджелес по шестьдесят долларов за штуку, а он продавал их уже по восемьдесят пять. Мы шли на это, чтобы обеспечить сбыт до той поры, пока не сможем торговать сами. Надо сказать, нам не всегда хватало денег даже на еду, а прибыль, естественно, начала поступать не сразу. Вскоре «Лайф» поместил о «Горничных» целый разворот… и здорово помог сбыту нашего чудища.
Белла Даркин появилась, когда нам с Майлзом надоело печатать письма на «Ундервуде» выпуска 1908 года. Мы зачислили ее письмоводителем, машинисткой и библиотекарем, взяли напрокат электрическую пишущую машинку, накупили ленты и копирки, а я разработал эскизы бланков. Пока наше дело налаживалось, мы с Питом ночевали прямо в мастерской, а Майлз и Рикки ютились в соседней хибарке. Мы объединились, чтобы выжить. Потом Белла получила долю в нашем деле и должность секретаря-казначея. Майлз был президентом и генеральным менеджером Компании, а я – главным инженером и председателем технического совета… с правом на пятьдесят один процент прибыли.
Честно скажу, почему я сохранил контроль над делом. Я не акула, просто мне хотелось остаться хозяином самому себе. Майлз был моим управляющим, и я ему вполне доверял. Но более шестидесяти процентов начального капитала и все сто процентов изобретательства и инженерной смекалки принадлежало мне. Майлз бы не смог построить «Горничную», а я смог. Но я не смог превратить ее в деньги. Я и сам со временем надеялся стать деловым человеком, а пока ограничился тем, что сохранил контрольный пакет акций и предоставил Майлзу полную свободу во всем, что касается бизнеса… как потом выяснилось, слишком уж полную.
"Горничную", модель №1, раскупали как пиво на стадионе, а я тем временем улучшал конструкцию, совершенствовал узлы и донимал поставщиков. Потом мне пришло в голову выпускать и другие машины, все для той же работы по дому. Вам известно, что домашний труд составляет, по меньшей мере, половину всей работы в мире. Правда, женские журналы все время писали то о "научной организации домашней работы", то о "функциональных кухнях", но это был сплошной детский лепет, а иллюстрации показывали вещи, лишь немного улучшенные со времен Шекспира. Революция, заменившая карету самолетом, почти не затронула домашнего хозяйства.
Я всегда был уверен, что домохозяйки – самая реакционная публика. Фактически они представляют из себя живые механизмы для стряпни, стирки, чистки, мойки и ухода за детьми.
Однажды я подумал, сколько трудов надо положить, чтобы вымыть грязные окна или кафель. Оказалось, что простое электростатическое приспособление отлично очищает любую гладкую силикатную поверхность – оконные стекла, кафель, умывальники, унитазы и прочее. Так родился "Оконный Билли". Просто чудо, что никто не придумал его раньше меня. Я придерживал его, пока не сделал настолько дешевым, что не купить его было бы просто глупостью, учитывая почасовую плату мойщикам окон.
Майлз требовал пустить «Вилли» в производство и продажу, но я придерживал его и по другой причине – он должен был легко ремонтироваться. Генеральный недостаток всех бытовых приборов – и старых и современных – то, что они ломаются именно тогда, когда больше всего нужны. И это не говоря уже о том, что потом приходится платить ремонтнику по пять долларов за каждый час возни с прибором. А на следующей неделе сломается мойка, а следом за ней морозной субботней ночью – обогреватель.
Мне хотелось, чтобы мои приборы работали без перебоев, чтобы хозяйкам не надо было мучиться с ними.
Но все приборы с подвижными частями, даже мои, рано или поздно ломаются, а если у вас их полон дом, то один или два из них наверняка сломаны.
Военные уже давно решили эту проблему. Нельзя же проигрывать битву или всю войну, терять миллионы жизней только потому, что полетела какая-то деталька с палец величиной. Они придумали кучу уловок – контроль надежности, тройные цепи и все такое прочее. В нашем случае годилась только одна из них – принцип блоков.
Сама идея проста до идиотизма: не ремонтировать, а менять. Мне хотелось, чтобы каждую деталь «Вилли» можно было легко заменить. Для этого прилагался комплект запчастей. Одни детали будут выбрасывать, другие – отсылать в ремонт, но сам «Вилли» не простоит ни минуты сверх того времени, которое потребуется на замену детали.
Тут мы впервые поссорились с Майлзом. Если бы я не держал контрольный пакетик, «Вилли» так и остался бы обычным электрическим недоноском, подверженным регулярным поломкам, словно человек – приступам острого аппендицита. Майлз утверждал, что «Вилли» вполне созрел для продажи.
Помирила нас Белла Даркин. Уступив ей, я позволил Майлзу пустить «Вилли» в продажу, хотя он еще был далек от совершенства. Должен признаться – Белла вертела мною, как хотела, а я, дурак, подчинялся ей.
Она была не только безупречным секретарем и делопроизводителем. Ее формы могли бы вдохновить Праксителя, а ее духи действовали на меня, как валерьянка на Пита. Хорошие машинистки – большая редкость, и когда одна из лучших соглашается на мизерный оклад в заштатной фирме, невольно возникает вопрос: почему? Но мы даже не спросили, где она работала раньше. Мы были рады случаю избавиться от кучи бумаг, связанных со сбытом наших "Горничных".
Я с негодованием отвергал все, что не нравилось Белле. Очертания ее бюста совершенно подавили мой разум. Она милостиво выслушала, как одинока была моя жизнь до нее, и нежно ответила, что и сама хотела бы узнать меня поближе, ибо испытывала ко мне схожие чувства.
Вскоре после примирения с Майлзом я сделал ей предложение, и она согласилась разделить мою судьбу.
– Дэн, милый, у тебя есть все задатки великого человека… и мне кажется, что я смогу помочь тебе развить их.
– Ну конечно!
– Тише, дорогой. Но я не собираюсь замуж. Ты сейчас на взлете, и мне не хочется обременять тебя детьми и надоедать тебе. Я намерена работать с тобой, помогать тебе налаживать твое дело. А потом мы поженимся.
Я горячо возражал, но она оставалась непреклонной.
– Нет, дорогой, перед нами – долгий путь. Вскоре "Горничные, Инкорпорейтед" станет такой же великой, как General Electric* [товарный знак многих видов электрооборудования, в том числе для домашней бытовой техники]. Когда мы поженимся я хочу забыть о бизнесе и целиком посвятить себя твоему счастью. Но сначала я должна поработать для твоего благополучия, для твоего будущего. Верь мне, дорогой.
Что я и сделал. По случаю помолвки я хотел подарить ей шикарное обручальное кольцо – она не позволила. Тогда я передал ей часть моих акций. После долгих уговоров она согласилась принять их. Теперь я не уверен, что это была моя идея.
После этого я начал работать еще усерднее, непрестанно думая о механизации мусорных ведер и посудных моек. И все были счастливы… все, кроме Пита и Рикки. Питу было просто наплевать на Беллу, как и на все, что он не одобрял, но изменить не мог, а вот Рикки была по-настоящему несчастна.
Моя вина. Лет с шести она была "моей девушкой", со встрепанными волосами и огромными серьезными глазами. А я собирался "жениться на ней, когда она вырастет, чтобы вместе заботиться о Пите". Я полагал, что это всего лишь игра, что мы оба понимаем это, что я нужен маленькой Рикки только для того, чтобы Питу было хорошо. Но кто может понять детскую душу?
Что касается детей, я не сентиментален. Большинство из них – маленькие чудовища, не поддающиеся цивилизации, пока не вырастут. Но маленькая Фредерика напоминала мне мою сестру, не говоря уже о том, что она любила Пита и заботилась о нем. Мне кажется, она любила меня за то, что я на нее никогда не кричал (в те времена я сам еще обижался, как ребенок) и совершенно серьезно принимал все ее фантазии. Рикки была прелесть. У нее было спокойное достоинство, начисто исключавшее визг, хныканье, лазание по коленям. Мы дружили и вместе заботились о Пите. Ей, кажется, нравилось быть "моей девушкой", и она хорошо вела свою партию в нашей игре.
Сам я не играл так увлеченно с тех пор, как мама и сестренка погибли под бомбежкой. Но одного я не учел – я всегда был серьезен, и Рикки это знала. Когда появилась Белла, ей было десять лет, а когда я сделал Белл предложение – почти одиннадцать. Наверное, я один знал, как она ненавидела свою соперницу. Внешне это почти не проявлялось: Рикки просто не хотела с ней разговаривать. Белла называла это «застенчивостью», и Майлз, как мне казалось, тоже так считал.
Но я-то знал, в чем дело, и несколько раз пытался объясниться с Рикки. Вы когда-нибудь пробовали обсуждать с подростком тему, на которую он не желает говорить? Честное слово, вы будете надрывать глотку в Эхо-Каньоне, но и в этом будет больше смысла. Наконец, я уверил себя, что все это пройдет, как только Рикки узнает, какая Белла милая и хорошая.
Пит был другого мнения и, если бы не любовное ослепление, я заметил бы это – ясный признак того, что мы с Беллой никогда не поймем друг друга. Она «любила» Пита – конечно же, конечно же! Она обожала котов, любила тонзуру, проклюнувшуюся на моем темени, восхищалась моими заказами в ресторане, словом, обожала все, что относилось ко мне.
Но любить котов трудно, ибо при этом нужно угождать им. На свете есть коты и есть все прочие, причем большинство из прочих терпеть не могут котов. Если они и говорят, из вежливости или по какой-то другой причине, что любят котов, то все равно не умеют с ними обращаться, а ведь кошачий протокол гораздо строже дипломатического.
Он основывается на чувстве собственного достоинства и взаимном уважении – равно как и гонор латиноамериканцев, на который можно покуситься, только рискуя жизнью.
Коты не принимают шуток, они ужасно эгоистичны и очень обидчивы. Если кто-нибудь спросит меня, за что я люблю котов, я, скорее всего, не смогу вразумительно ответить. Это все равно, что объяснять человеку, не любящему острых сыров, почему он должен любить лимбургер. И все-таки я могу понять китайского мандарина, который отрезал рукав халата, покрытого бесценной вышивкой, только потому, что на нем спал котенок.
Однажды Белл попыталась доказать, как она любит Пита. Она играла с ним, словно с левреткой… и он оцарапал ее. Затем, как и всякий благоразумный кот на его месте, он поспешил слинять – и правильно сделал, ибо иначе я был бы вынужден отшлепать его, а он никогда не знал от меня такого обращения. Бить кота – хуже, чем бесполезно. Его можно воспитать только терпением, но никак не побоями.
Я смазал царапины йодом и попытался объяснить Белл, в чем ее ошибка:
– Мне очень жаль, что так случилось, ужасно жаль! Но если ты будешь продолжать в том же духе, приготовься к новым царапинам.
– Но я просто играла!
– Да… но поставь себя на его место. Играть с ним нельзя, он не собачонка. И похлопывать нельзя, только гладить. Нельзя делать резких движений в пределах досягаемости его лап. Даже когда ты его гладишь, он должен тебя видеть… а ты должна гладить, чтобы ему при этом было приятно… Если он не пожелает, чтобы его ласкали, он все-таки потерпит немного из вежливости (коты очень вежливы), но лучше оставить его в покое, прежде чем его терпение иссякнет, – я немного помедлил.
– Ты ведь не любишь кошек?
– Что?! Фу, какие глупости! Конечно же, люблю. Правда, мне редко приходилось общаться с ними. Она у тебя обидчивая?
– Он. Пит – «он», кот-самец. Нет, он не обидчив, с ним всегда хорошо обращались. Но ты должна научиться вести себя с ним. И никогда не надо над ним смеяться.
– Никогда? Почему?
– Потому что в котах нет ничего смешного, хотя порой они бывают довольно комичны. Они не понимают юмора, и смех обижает их. Он не станет тебя царапать за это – просто спрячется, причем в самое неподходящее место. Но со временем обида проходит. Очень важно знать, как начать знакомство с котом. Когда Пит вернется, я научу тебя этому.
Но в тот день мне не пришлось учить ее. Пит так и не вернулся. Больше Белла ни разу не прикоснулась к нему. Она говорила с ним и вообще вела себя так, будто любила его, но держалась поодаль. Пит тоже соблюдал дистанцию. Я не придавал этому особого значения – не мог же я из-за такой чепухи сомневаться в женщине, которую любил больше жизни.
Проблема Пита снова встала, когда мы с Беллой стали обсуждать, где мы будем жить. Она еще не назвала дня нашей свадьбы, но мы, тем не менее, тратили массу времени, обсуждая всяческие детали. Я хотел завести небольшое ранчо неподалеку от нашей фабрики, а Белла предпочитала квартиру, пока мы не сможем купить виллу в Бель-Эр.
– Дорогая, это непрактично, – уверял я. – Мне хотелось бы жить рядом с фабрикой. Кроме того, где в городской квартире держать кота?
– Да-да, хорошо, что ты вспомнил об этом. Насколько я разбираюсь в котах, мы сумеем его перевоспитать, и он будет вполне счастлив в нашей квартире.
Я уставился на нее, не веря своим ушам. Перевоспитать моего старого драчуна? Превратить его в придаток мебели?
– Белла, ты сама не понимаешь, что говоришь.
– Мамочке лучше знать, – промурлыкала она и выложила обычный набор доводов, которые приводят люди, видящие в котах лишь деталь интерьера. Это, мол, для его же блага. Это ничуть ему не повредит. Она знает, как я люблю Пита, и никогда не решилась бы посягать на него. Она хочет только одного – чтобы всем было хорошо…
– "Хорошо" по-твоему, или как? – перебил я ее.
– Что ты имеешь в виду, дорогой?
– Может быть, тебе заодно хочется перевоспитать и меня? Чтобы я был послушен, ночевал дома, никогда с тобой не спорил. Мне это не повредит, я стану даже немного счастливее.
– Ты порешь чепуху, – краснея, сказала она и отвернулась.
– Равно, как и ты!
Больше она об этом не вспоминала. У Беллы была привычка доказывать свою правоту красноречивым молчанием. Чем-то ее манеры напоминали кошачьи… может быть, поэтому она была для меня столь неотразима.
Я был рад случаю замять этот вопрос. У меня родилась идея "Умницы Фрэнка"; «Вилли» с «Горничной» уже начали давать кое-какую прибыль, но мне приспичило полностью автоматизировать домашнее хозяйство, набить дом электрической прислугой. Конечно, это можно назвать и роботизацией, хотя здесь это определение будет неточным – ведь я не собирался строить механического человека.
Мне хотелось создать машину, которая могла бы делать по дому абсолютно все: чистить, готовить, а также более сложные вещи – менять подгузники или заправлять бумагу в пишущую машинку. Вместо «Горничных», "Оконных Вилли", "Нянек Пепси", «Гарри-на-побегушках» и "Огородных Гансов", дающих, правда, стабильный доход, я хотел осчастливить мир машиной, которая, как слуги-китайцы, известные моему поколению лишь понаслышке, могли бы делать все, хотя и стоили бы чуть меньше хорошего автомобиля.
Такая машина ознаменовала бы Второй Освободительный Манифест, полное освобождение женщины от векового домашнего рабства. Мне хотелось опровергнуть старинное суждение насчет того, что домашнюю работу вовек не переделаешь. Нудная, механическая, эта работа оскорбляла меня как инженера.
И вот, призвав на помощь всю мою фантазию, я спроектировал "Умницу Фрэнка". Он вобрал в себя все лучшее из прежних моих разработок и не требовал ни одной нестандартной детали. Конечно, такая работа – не для одного человека и, если бы не опыт «Горничной», "Вилли" и прочих, я бы с ней никогда не справился.
Опыта у меня, к счастью, хватало, о качестве пока заботиться не приходилось. Правда, агрегаты нужно было скомпоновать очень плотно, совсем как в управляемой ракете.
Что же входило в обязанности "Умницы Фрэнка"? Любая домашняя работа, обычно выполняемая людьми. Он не умел играть в карты, заниматься любовью, есть или спать, но должен был прибирать за картежниками, застилать постели, следить за детьми (по крайней мере, за их температурой и дыханием) и звать кого-нибудь, если они нездоровы. Не было нужды «учить» "Фрэнка" отвечать на телефонные звонки – такой прибор уже был в продаже – и открывать входные двери – ибо они, как правило, оснащались фотоэлементами и ответчиками.
Чтобы «Фрэнк» мог хорошо выполнять свои обязанности, ему нужны были глаза, уши, руки и мозг… достаточно большой мозг.
"Руки" можно было взять от «Горничной», то есть заказать компании, снабжающей атомщиков. Правда, мне хотелось бы сделать их лучше – снабдить обратной связью со множеством степеней свободы, увеличить чувствительность. «Глаза» можно было заказать там же, но их следовало изменить, чтобы «Фрэнк» не двигался на ощупь и не таранил все стенки.
В качестве «ушей» я планировал использовать дистанционное управление телевизором. Мне хотелось, чтобы «Фрэнк» управлялся не только кнопками, но и голосом.
Просто удивительно, сколько транзисторов и печатных плат можно впихнуть в столь ограниченный объем.
"Фрэнку" нужна была законченная форма, и я дал ему страусиную шею, а руки сделал длинными, как кузнечные щипцы. Еще мне хотелось научить его ходить по ступенькам лестницы.
Необходимый для этого узел имелся в инвалидных креслах – следовало только проследить, чтобы вес «Фрэнка» не превышал веса среднего паралитика, и чтобы его габариты не слишком выпирали за пределы колесной базы. Управлять этим узлом должен был сам "Фрэнк".
А вот с мозгом было сложнее. Можно изготовить сочленения наподобие человеческих суставов или даже лучше. Можно создать тонкую координационную систему – и механические руки смогут делать маникюр, скрести полы, разбивать яйца, или, наоборот, брать их, не разбивая. Но механизм – не человек, его мозг не засунешь промеж ушей.
К счастью, Фрэнку не нужен был мозг человеческого уровня. Я создал послушного робота, годного только для нудной домашней работы.
Здесь пригодились лампы Фрезена, "лампы памяти", как их иногда называли. Они применялись в межконтинентальных ракетах и системах регулирования уличного движения, как например, в Лос-Анджелесе. Объяснять их устройство нет нужды: наверное, даже в лабораториях "Белл Корпорейшн" не все разбираются в этом. Коротко, суть их действия сводится к тому, что вы можете вмонтировать лампу в тот или иной механизм, «показать» ему какое-то действие, а лампа «запомнит» его и в дальнейшем сможет управлять этой операцией уже без участия человека. Лампы Фрезена годились и для станков, и для управляемых снарядов, и для "Умницы Фрэнка". Нужно только вмонтировать в него некоторые вторичные цепи и его "здравый смысл". Конечно, это не тот здравый смысл, каким обладаем мы с вами (по-моему, у машины вообще не может быть ничего подобного). Это просто регулирующая цепь, «говорящая» машине: "Следи за этим в таких-то пределах, когда увидишь это – делай по инструкции". А инструкцию можно усложнить до предела – лампы Фрезена и цепи "здравого смысла" справятся с любым действием – лишь бы не было взаимоисключающих пунктов. Словом, как у имбецила, делающего на заводе картонные коробки.
Итак, надо лишь научить «Фрэнка» мыть посуду и вытирать со стола. Дальше он сам справится с этим так, чтобы не бить тарелки.
Рядом с первой лампой можно воткнуть вторую – и он сможет пеленать младенца, причем никогда не сунет ребенка в мойку.
Квадратная голова «Фрэнка» легко вмещала сотню ламп Фрезена, и каждая из них ведала какой-то одной хозяйственной операцией. Следовало подстраховать цепи "здравого смысла" общей предохранительной цепью – это на тот случай, если «Фрэнк» столкнется с чем-нибудь экстраординарным. Но и тогда ребенок и посуда будут в полной безопасности.
Оставалось взгромоздить «Фрэнка» на каретку инвалидного кресла – и он был готов. Он походил на помесь осьминога с вешалкой для шляп… но, боже мой, как он полировал столовое серебро!

  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © sanaalar.ru
    Образовательные документы для студентов.