.RU
Карта сайта

Мария Арбатова Меня зовут Женщина - 5


— Я забыла сигареты. Мне нужна сигарета, — картонным голосом попросила я.
— Я бросил курить, но в кабинете есть какие-то сигареты, — раздосадованно сказал он и пошел в кабинет. — Почему ты надела свитер, у нас так мало времени, — удивился он, вернувшись.
— Холодно, — прошептала я и закурила, глядя в пол. Я курила предельно включенно, как будто сигарета могла меня спасти. И она спасла. У меня закружилась голова, поехали стены, и меня затошнило.
— Что там в сигарете? — застонала я, почти теряя сознание.
— Какая-то легкая травка. Друзья привезли, — пожал он плечами.
На каменных ногах я добежала до туалета и закрыла задвижку. Меня выворачивало полчаса. Л. стоял под дверью и лепетал:
— Деточка, бедная деточка! Ах, я дурак, старый дурак, надо было сначала самому попробовать!
Я выползла бледнее снега, он отвез меня в гробовой тишине. Сказать нам уже было нечего. Не так сильна была сигарета, как потребность в накладке, а может быть, бунтовал мой организм, проведший десять часов под общим медицинским наркозом и столько же под экспериментально-половым с В.
Последний раз мы виделись с Л. на похоронах Арсения Тарковского, мы жарко обнялись и разошлись заплаканные. Впрочем, я не поручусь, что он узнал меня, как это уже случалось с ним.
Многому научили меня западные феминистки.
— Всякий раз, когда я собираюсь замуж, я просчитываю, какой частью моего внутреннего мира заставит меня пожертвовать этот человек, — говорила мне одна американка.
— Общение с мужчиной имеет смысл только в том случае, если вы созидаете, а не разрушаете друг друга, — говорила мне одна француженка.
— Я не буду считать себя полноценным человеком, если пространство быта, в том числе и связанного с детьми, не будет поделено с мужчиной пополам, — говорила мне одна немка.
Обучение феминизму состояло в том, что, пожив с мужчиной, делящим домашние обязанности пополам, воспринимаешь всякого другого как врага и обидчика. Мой второй муж научил меня осознавать себя большим подарком человечеству. Он научил меня решать проблемы, разделяя их на части, а не нагромождая до полного обвала. А еще тому, что счастливый брак — это не когда на седьмом году семейной жизни к тебе в окно влезают с букетом в зубах, а когда тебя ежесекундно уважают и не ходят ногами по твоей душевной территории.
Но нельзя же быть ученицей собственного мужа. Как говорил классик: «Прикасаться к кумирам опасно и вредно, их позолота остается на ваших пальцах».
Я поднимаю к небу руки, позолоченные по Локоть, и прошу:
— Небо, пошли мне учителя, которому бы я верила! Если нет умного — пошли доброго, если нет доброго — пошли честного! И пусть он будет похож на мою первую учительницу Ирину Васильевну...
Но небо созерцает меня в ответ с бледной холодной улыбкой.
Мы возвращаемся из дома отдыха, ровно неделю я буду плеваться, а к уик-энду сломаюсь и соглашусь на следующий. Проблема состоит в том, что я проживаю с обоими мужьями в одной квартире. К настоящему времени у всех уже нежнейшие отношения, но в конце недели появляется острое желание разобраться, «кто кому Вася», и побыть вдвоем.
Бывший муж врывается к нам, как только мы материализуемся в квартире.
— Хотите новость?
— Хотим!
— Это государственная тайна!
— Тем более, говори быстрей!
— Наша капелла будет исполнять Российский государственный гимн.
— А разве он уже есть?
— Музыка Глинки, слова народные.
— Покажи слова.
— Вот двадцать три варианта, отобранные из присланных на конкурс. — Бывший муж приносит пачку листов, и мы бросаемся читать их, даже не распаковав вещи.
Сначала мы втроем хохочем, потому что все двадцать три варианта могут конкурировать только в смысле пародийности, а потом все трое огорчаемся, потому что все двадцать три могут конкурировать еще и в бесстыдстве. И все эти Иван Иванычи из сел, сладострастно рифмующие «Кремля — земля», «Россия — ты сила», хотят только славы и денег, полагающихся автору гимна. И мы, соединенные судьбой и квартирой писательница, правительственный чиновник и певец, оказываемся поражены цинизмом всех этих Иван Иванычей, привыкших считать, что это мы, интеллигенты, всю жизнь испохабили, а вот за ними стоит избяное-нутряное-исконное-посконное.
— Кто отбирал это? — спрашиваю я.
— Правительственная комиссия. Но там есть двадцать четвертое запасное место для кого-нибудь из твоих дружков, — говорит бывший муж.
— А нельзя оставить одну музыку Глинки? Ну, если в стране в настоящее время нет слов для государственного гимна, нельзя же брать первые попавшиеся? — сокрушаюсь я.
— Во-первых, слова найдут, во-вторых, какая страна, такой и гимн, — отвечает муж теперешний.
Собственно, что мне дался этот гимн? Почему, если все деструктурировано, с гимном должен быть порядок? Есть ли вещи, объединяющие жителей этой географической территории, кроме курса доллара и мексиканских сериалов?
Есть «группа товарищей», одному из которых будет предложено сочинить государственный гимн; часть из них входит в не описанную выше группу моих учителей, остальные ничем не лучше. Как говорит моя подруга-кинозвезда: «Чего я не видела в ресторане Дома кино? С этим спала, с этим спала, с этим спала, остальные — дерьмо!»
Я ведь не говорю, что все мерзавцы, я только говорю, что порядочному человеку не хватит сегодня запаса слов сочинять российский гимн.
Иногда Самсон поил чаем молча.
— Ты на меня обижен за что-то? — спросила я в первый раз, когда это случилось.
— Почему ты так решила?
— Не хочешь разговаривать.
— Ловушка нужна для ловли зайцев. Поймав зайца, забывают про ловушку. Слова нужны для выражения идеи. Постигнув идею, забывают про слова. Где же найти мне забывшего про слова человека, чтобы с ним поговорить? — медленно, как заклинание, проговорил Самсон.
Всю жизнь я училась тому, как ставить слова рядом, чтобы им было друг с другом комфортно. То есть обманывать читателя, делать вид, что я знаю что-то особенное. «Мир создан для того, чтобы войти в книгу», — цитировала я с удовольствием. Меня учили этому, и во мне была несокрушимая уверенность в том, что меня правильно выбрали. Хотя честно обращалась со мной только Ирина Васильевна.
^ МЕНЯ ЗОВУТ ЖЕНЩИНА
В детстве меня пугали бабой-ягой, в юности — гинекологом. Все педагогические оговорочки и весь ученический фольклор вели дело к тому, что наиболее хорошенькие и наиболее кокетливые девочки нарвутся на свой страшный суд именно в гинекологическом кабинете.
На помойке за ремонтирующейся поликлиникой валялось списанное зубоврачебное кресло, и весь шестой класс посещал его однополыми группами: мальчики отвинчивали никелированные винтики и гаечки, а девочки репетировали будущую женственность, садясь в кресло с плотно сжатыми ногами, страдальчески задранным к небу подбородком и сложенными на груди руками. Уверенность в том, что кресло — гинекологическое, была столь же высока, что и уверенность в том, что в этом кресле над тобой надругаются не меньше, чем в стоматологическом.
Увиливание от медицинской диспансеризации в старших классах было сложноразработанной технологией, передаваемой из уст в уста; меньшинство не желало обнародовать отсутствие невинности, большинство вынесло из культуры и воспитания, что быть носительницей женских половых признаков стыдно, и относилось к посещению гинеколога как к глубокой психологической травме.
Короче, первый раз я попала к гинекологу, будучи изрядно беременной.
Маман в белом халате ввела меня без очереди в кабинет поликлиники, в которой работала сама, и мой восемнадцатилетний взор объял металлическое сооружение, необходимость взбираться на которое отличала меня от противоположного пола.
— Мне твои слезы до фонаря! — орала страшная тетка, моющая руки в резиновых перчатках, на бледную молодую блондинку с огромным животом и огромными синяками под глазами. — Я за тебя отвечать не собираюсь! Кого ты мне родишь? Урода? Я точно говорю, я тебе как врач говорю: ты мне стопроцентно родишь урода! — Она прыгнула от раковины и, присев, резиновым пальцем надавила на щиколотку блондинки. — Видишь, какие отеки? Рука по локоть проваливается!
— Я не могу лечь в больницу, — заплакала блондинка в голос. — Мне не с кем ребенка оставить! У меня родители далеко, а муж — пьет...
— Муж у нее пьет! — обратилась страшная тетка к моей маман. — А у кого не пьет? Ваша девочка?
— Дочка, — гордо сказала маман и стыдливо добавила: — Как бы не было там беременности, — тоном, которым она как терапевт говорила о больных «как бы не было там пневмонии» или «как бы не было там инфаркта».
— Чужие-то дети как растут! Помню, она тут в пионерском галстуке по поликлинике бегала! Раздевайся, — махнула тетка резиновой перчаткой в сторону кресла.
— Доктор, миленькая, не могу я в больницу ложиться, он, когда напьется, сына бьет, — заголосила блондинка.
Я начала прилежно снимать свитер.
— Свитер не снимай, джинсы снимай, колготки и трусы, — зашептала маман.
— Как вы мне все надоели! — заорала страшная тетка на блондинку и обернулась ко мне. — Что ты в кресле сидишь, как в Большом театре? Никогда, что ли, не сидела?
— Никогда, — голосом двоечницы призналась я.
— Ноги раздвинь!
— Как? — испугалась я.
— А как под мужиком раздвигала?! — заорала тетка и ринулась на меня.
— Ну, и от кого же мы беременны? — спросила тетка у маман, копаясь в моих гениталиях.
— Мальчик, студент, заявку подали, — оправдывалась маман без всякого энтузиазма: конечно, ей хотелось зятя покруче.
— И на кого же наш студент учится? — спросила тетка.
— На певца. На оперного певца, — уточнила маман.
— Певцы, они гуляют, — подытожила тетка свои познания о жанре. — А сама-то?
— В университете учится, — подсказала маман.
— На кого?
— На философа, — стыдливо призналась маман.
Тетка застыла вместе с руками, по локоть погруженными в меня, и со смесью брезгливости и любопытства на лице спросила:
— Что же это за работа такая, философом? Где же это они, философы, работают? Что же это за семья такая, певец и философ? Сто лет живу, такого не видала!
— Вот именно, — сказала маман. — Пошла бы в медицинский, в юридический.
— Пишу направление на аборт, — резюмировала тетка.
— Конечно, на аборт, — подпела маман. — Куда им дети?
— Это точно, — сказала тетка и, едва сполоснув руки, погрузилась в эпистолярный жанр.
— Надо сначала университет закончить, а потом беременеть, — важно заявила маман, как будто ее кто-то когда-то спрашивал, что вслед за чем делать, и как будто она когда-нибудь хоть чуть-чуть позаботилась о моем образовании в области предохранения.
— Да у них в голове ветер, что бы понимали о жизни, — вздохнула тетка.
— Странно, что она меня не уговаривала рожать, — сказала я за дверью.
— Да она сама пятнадцать абортов сделала, — поведала маман.
Мысль о том, что результатом беременности восемнадцатилетней девушки, выходящей замуж за любимого, может быть рождение ребенка, мне в голову не приходила. Высоты философской мысли манили меня сильнее совковой бытовухи, сопровождающей студенческое материнство. Соображения о продолжении рода точно так же не посещали ни моего жениха, ни мою маман. Жених, понятно, был виноват, раздавлен и растерян; но честолюбие, связанное с будущими профессиями, помноженное на инфантилизм, вскормленный гиперопекающими матерями, объединяло нас и делало непригодной к размножению парой.
На следующий день я заплела волосы в косы и в страшном, синем, не оформленном фасоном больничном халате села в очередь. Подавленные женщины, сидящие на стульях в операционную, крики сиюсекундной жертвы и выведение ее под белы рученьки со всеми мизансценическими подробностями... Она падает, сестры прислоняют ее к стенке и стыдят:
— Вы, женщина, думаете, что вы у нас одна такая? Вон, целая очередь ждет! Давайте быстрей в палату и пеленку толком подложите, кровь-то льется, а убирать некому! Вы же к нам нянечкой работать не пойдете?
Производственная бытовуха; ожидающие женщины, деловито поглядывающие на часики, что они еще сегодня успеют по хозяйству, кроме аборта; устало-злобные сестры; надсадный крик из-за закрытой двери... По лицам видно, что все идет как надо, взрослые люди привычно занимаются взрослым делом, и только я, инфантильная дура, ощущаю происходящее в трагическом жанре.
— Под наркозом делают? — спросила я у толстой немолодой бабы, из последних сил придавая голосу естественность.
— Ну ща, под наркозом! — ответила она, шумно зевая.
— А как же? — испугалась я.
— Скажи спасибо, если новокаин вколят. — Баба посмотрела на меня, увидела про меня все и отвернулась с отвращением и фразой: — Молоко на губах не обсохло, а туда же!
— А почему они так кричат, если новокаин колют? — повернулась я к молодой женщине в романтических серьгах.
— Потому что новокаин не на всех действует, — улыбнулась она. — Ты поменьше анализируй, сиди и считай слонов.
— Каких слонов? — взмолилась я, ощущая полную безграмотность и недостойность своего пребывания в одной очереди со взрослыми и опытными.
— Ну, так же, как когда не спится, говори про себя: «Один слон да один слон — два слона, два слона да один слон — три слона, три слона да один слон — четыре слона». Как до тысячи слонов досчитаешь, так и аборт кончится, если, конечно, без осложнений.
На двадцать седьмом слоне выкрикнули мою фамилию.
— Тебе сколько лет, детка? — спросил в операционной пожилой армянин в халате с короткими рукавами, скрестив на груди мощные руки, покрытые мощной шерстью.
— Восемнадцать.
— Первый аборт?
— Первый.
— Не хочет жениться?
— Хочет, просто научная карьера и дети, — вякнула я, чтоб потянуть время.
— Мать есть?
— Есть.
— Кем работает?
— Врачом.
...— он длинно выматерился по-армянски. — Я не буду тебя сегодня чистить. Первые аборты часто кончаются бесплодием. У тебя целая ночь, чтобы подумать. Я хочу, чтобы ты хорошенько подумала.
Я посмотрела на него с собачьей благодарностью и сказала:
— Я подумаю. И имейте в виду, у меня аллергия на новокаин, — это было грамотной ложью, которой меня обучила маман, вместо того, чтобы обучить предохранению. — Мне можно только под общим наркозом.
— Мы не делаем под общим, но за то, что ты меня послушалась и согласилась подумать, я лично договорюсь с наркологом из другого отделения.
Я выпорхнула из операционной, сияя, и очередь проводила меня тяжелыми больными взглядами. Конечно, я не думала ни о чем, кроме того, что под наркозом ничего не увижу и не услышу, я была обычным нравственным недомерком, и стоимость жизни, которую собралась убивать, ассоциировала только с собственным физическим дискомфортом. Но я делала это в компании людей, приучивших меня к тому, что «так надо», и готова была разделить с ними ответственность.
— Вернулась? — спросил армянин с неприязнью.
— Вернулась, — пролепетала я.
— Как знаешь, вчера это было на моей совести, сегодня — уже на твоей.
Больше я ничего не помню, кроме того, что потом в палату пришел жених, и мы, обнявшись, гуляли под дождем, не предполагая, что это может быть опасно. Потому что самое страшное было позади и можно было готовиться к свадьбе, веселиться, мотаться по кабакам на деньги, присланные в качестве свадебного подарка. Можно было любить друг друга и пробовать в качестве партнера жизни вдвоем, которая называлась браком, но по сути была подростковая радость жить без родителей. Казалось, что я заплатила за право выйти замуж существу в белом халате по имени гинеколог, сторожащему вход во взрослую жизнь.
— Опять, что ли, беременна? — через несколько месяцев спросила страшная тетка во все той же поликлинике и во все том же присутствии маман в белом халате, который уполномочивал ее ходить во все кабинеты без очереди, но не уполномочивал на просветительские жесты по отношению к взрослой дочери. — Опять токсикоз, опять резус отрицательный, пишу направление на аборт.
2014-07-19 18:44
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © sanaalar.ru
    Образовательные документы для студентов.