.RU
Карта сайта

Джордж Макдональд Фрейзер Флэшмен на острие удара Записки Флэшмена 4 флэшмен на острие удара - 9


VI


Бесконечный миг мы, не отрываясь, смотрели друг на друга, потом из наших уст одновременно вырвалась одна и та же фраза:
– Какими судьбами тебя сюда занесло?
Мы растерянно осеклись, потом я говорю:
– Меня взяли в плен под Балаклавой, три недели назад.
– А меня захватили в Силистрии, три месяца назад. Я здесь уже пять недель и два дня.
И опять мы молча смотрели друг на друга некоторое время. Наконец я не выдержал:
– Так, дома тебе явно не стоило объяснять, что значит быть гостеприимным. Неужто ты мне даже стул не предложишь?
При этих словах он подпрыгнул, залился краской и рассыпался в извинениях – все тот же прямодушный Скороход, насколько можно судить. С тех пор он стал выше и тоньше, каштановые волосы поредели, но в нем сохранилась все та же порывистая, неуклюжая нервозность, памятная мне по прежним временам.
– Все это так внезапно, – заикался он, пододвигая мне стул. – А… Ах… Я так рад видеть тебя, Флэшмен! Ну же, дружище, дай руку! Вот! Ну и ну… экий ты вымахал, будь здоров! Ты всегда был верз… высоким парнем, хотел я сказать. А все таки, разве это не удивительно… эта наша встреча вот здесь… спустя столько времени! Дай ка подумать: прошло уже четырнадцать… нет, пятнадцать лет с тех пор как… как… хм…
– Как Арнольд выпер меня за то, что я напился вдрызг?
Он опять покраснел.
– Я собирался сказать… с тех пор, как мы виделись в последний раз.
– Ну да. А, не бери в голову. В каком ты чине, приятель? Майор небось? Я вот полковник.
– Да, я знаю. – Он как то странно, почти застенчиво улыбнулся мне. – Ты молодчина… про тебя все знают… все ребята из Рагби говорят о тебе, когда встречаются…
– Да неужто? Наверняка без большой теплоты, а, юный Скороход?
– Ах, да ладно тебе!
– Что ты хочешь сказать?
– Брось! Мы ведь тогда детьми были, а мальчишки никогда не ладят толком, особенно коли есть старшие и младшие и… Ну, что было, то прошло! Да нет, все гордятся тобой, Флэшмен! Брук, Грин и еще молодой Брук – он, знаешь, на флоте служит. – Ист замялся. – Доктор гордился бы тобой больше всех, я не сомневаюсь.
«Ага, вполне вероятно, – думаю я, – чертов старый ханжа».
– … все знают про Афганистан, про Индию и про все, – продолжал он. – Я сам был там, знаешь ли, во время Сикхской кампании, когда ты увенчал себя новыми лаврами. А все мои приобретения состояли в огнестрельной ране, дыре в ребрах и сломанной руке. [XXIII*] – Ист невесело рассмеялся. – Боюсь, похвастать особо нечем. Потом я купил патент Сто первого, и… Господи, что это я так разболтался! Ах, как я рад видеть тебя, старина! Это же удивительная, прекрасная вещь! Дай ка получше разглядеть тебя! Клянусь Георгом, вот это баки, однако!
Уж не знаю, был ли он искренен или нет. Ей богу, у Скорохода Иста не имелось причин любить меня, а во мне при встрече настолько ожили воспоминания о том черном дне в Рагби, что я на миг забыл о том, что мы уже взрослые и что все изменилось – возможно, его мнение обо мне тоже. Ибо он, оправившись от неожиданности, был вроде как рад видеть меня – разумеется, со стороны Скорохода это могло быть притворство или попытка соблюсти приличия, а может, христианское милосердие. Я поймал себя на мысли, что оцениваю Иста. В лучшие дни мне доводилось изрядно трепать его, и я испытал удовольствие, отметив, что смогу и теперь – если уж приспичит: он так и остался намного легче и меньше меня. Впрочем, к нему я никогда не питал такой неприязни, как к его сопливому дружку Брауну. У него, у Иста то бишь, всегда было больше огня в крови, чем у прочих. Что ж, отлично: коль он намерен быть любезным и предать прошлое забвению… Нам ведь предстоит проторчать тут вместе по меньшей мере несколько месяцев.
Все эти мысли за секунду пронеслись в моей голове. «Какая низкая и расчетливая натура, – подумаете вы, – или какая нечистая совесть». Не угадали: я знаю, что не изменился за добрые восемьдесят лет, почему же другие должны меняться? Кроме того, я никогда не забываю обид – слишком много мне их довелось нанести.
Так что я не вполне разделял его радостные чувства в отношении нашей встречи, но был достаточно любезен. После того как Ист закончил расточать восторги по поводу свидания с дорогим товарищем школьных лет, я спрашиваю:
– А что скажешь об этом месте? И этом парне, Пенчерьевском?
Он на миг замер, поглядел на стену, встал и подошел к ней, нарочито громко сказав:
– Ах, ты же видишь – тут все прекрасно. Со мной обращаются хорошо, лучше некуда.
Потом знаком показал мне подойти поближе, одновременно прижав палец к губам. Недоумевая, я подошел к нему и, проследив за его указательным пальцем, заметил причудливую выпуклость в стене рядом с очагом. Выглядело так, будто в резную панель вделали маленькую воронку, которую затем прикрыли металлической сеточкой и покрасили в цвет дерева.
– Вот что, дружище, – говорит Ист. – Не хочешь ли прогуляться? У графа роскошные сады, и нам разрешают по ним гулять совершенно свободно.
Я понял намек, и мы спустились по лестнице в холл, а оттуда вышли на лужайку. Казак часовой поглядел на нас, но не двинулся с места. Как только мы удалились на безопасное расстояние, я спрашиваю:
– Что это, черт побери, было?
– Переговорная труба, тщательно замаскированная, – отвечает он. – Я ее нашел сразу по прибытии. В соседней комнате, твоей, надо полагать, есть такая же. Наши милые русские хозяева хотят быть уверены, что мы не выкинем какой нибудь фокус.
– Проклятье! Лживые скоты! Так они обращаются с джентльменами? Но какого беса тебе пришло в голову искать эту штуку?
– А, простая предосторожность, – произнес Ист рассеянно. Потом, подумав немного, продолжил: – Видишь ли, я кое что смыслю в таких вещах. Когда меня взяли в Силистрии, я, формально будучи с башибузуками, на самом деле исполнял политическое поручение. Думаю, русские об этом тоже знают. Когда меня привезли сюда, я был подвергнут самому обстоятельному допросу со стороны одного очень проницательного господина из их штаба – я, кстати, немного умею говорить по русски. О, кое кто из моих родственников по материнской линии несколько поколений тому назад вступил в соответствующий брак, и у меня есть… ну, что то вроде двоюродной бабки, привившей мне стойкий интерес к данному языку. Так что, учитывая имеющиеся подозрения в отношении меня, это мое маленькое достижение побуждает их повнимательнее приглядеться к некоему Г. Исту, эсквайру.
– Будет неплохо, если ты поделишься этим достижением со мной, и как можно скорее, – говорю я. – Но не хочешь ли ты сказать, что они принимают тебя за шпиона?
– О, нет. Это всего лишь пристальное наблюдение. И прослушка. Это самый подозрительный в мире народ, знаешь ли: не верят никому, даже друг другу. И хотя их держат за заросших бородами дикарей, среди них встречаются весьма смышленые парни.
Что то побудило меня спросить:
– А не знаешь ли ты малого по фамилии Игнатьев, граф Игнатьев?
– Как не знать! – восклицает Скороход. – Он один из тех, кто тряс меня сразу по прибытии сюда. Этакий капитан Свинг,53 только голубых кровей. А ты то его откуда знаешь?
Я поведал ему об утреннем происшествии. Скороход присвистнул.
– Он хотел понаблюдать за тобой и познакомиться, можешь не сомневаться. Нам надо держать рот на замке, Флэшмен – не то чтобы наша совесть была нечиста, но у нас есть кое какая информация, которая может быть полезна для них. – Он оглянулся. – И нам не стоит возбуждать их подозрения, разговаривая слишком долго там, где они не могут нас слышать. Еще пять минут – и возвращаемся в комнату. Если нам понадобится срочно уединиться, просто повесим на их спрятанную трубу плотный плащ – это работает, можешь быть уверен. Но прежде чем мы войдем внутрь, я, бегло насколько возможно, расскажу тебе то, что лучше не доверять чужим ушам.
Я был поражен: оказывается, этот Ист – хладнокровный и уверенный тип. Хотя он и мальчишкой был таким.
– Граф Пенчерьевский – великан людоед, горлопан, скотина и тиран. Он казак, дослужился до командира гусарского полка, снискал особое расположение царя, вышел в отставку и поселился здесь, вдали от родных земель. Имением управляет как деспот, жестоко третирует крепостных, и когда нибудь те перережут ему глотку. Я стараюсь держаться от него подальше, хотя по временам, приличия ради, мне приходится обедать с его семьей. Но должен признать, он весьма любезен: предоставил мне возможность гулять по усадьбе, дал лошадь и так далее.
– Неужели они не боятся, что ты сбежишь?
– Куда? Мы в двухстах милях к северу от Крыма, и все это пространство – голая степь. Кроме того, у графа на службе имеется с десяток его старых казаков – лучшей стражи и не придумаешь. Это кубанцы, которые способны скакать на всем, имеющем четыре ноги. Вскоре по прибытии я наблюдал, как они привели назад четырех беглых крепостных – те не успели и двадцати миль пройти, прежде чем казаки их настигли. Эти дьяволы связали им лодыжки и тащили так за своими лошадьми всю дорогу! – Иста передернуло. – С них всю кожу содрало заживо за первые же мили!
Я почувствовал, как мой желудок снова принимается за старое.
– Но то все таки были крепостные, – говорю я. – Не станут же они обращаться подобным образом с…
– Ты так думаешь? Что ж, может, и не станут. Но тут тебе не Англия, не Франция, даже не Индия. Это Россия, и здешний помещик предсказуем в своих действиях не более чем… чем какой нибудь средневековый барон. О, я не сомневаюсь, он дважды подумает, прежде чем причинить нам вред, но в то же время я сам дважды подумаю, прежде чем стать ему поперек дороги. Однако нам лучше вернуться назад и ублажить их какой нибудь безобидной беседой – если кто то доставит себе труд послушать.
Пока мы шли, я задал ему вопрос, до некоторой степени меня волновавший:
– А что за прелестная блондинка мне встретилась, когда я вошел в дом?
Он покраснел, как школьник.
«Ого, – подумал я. – Это что за поворот? Юный Скороход подвержен похоти? Или это чисто христианское влечение? Хм, что же из двух?»
– Должно быть, это Валентина, – говорит он. – Дочь графа. Она да ее тетя Сара – пожилая дама, приходящаяся ему кузиной с какой то стороны, – вот и вся его семья. Граф вдовец. – Ист нервно закашлялся, прочищая горло. – Впрочем, я редко вижу их: как уже сказано, только иногда обедаю вместе с ними. Валентина… э… она замужем.
Мне это показалось весьма забавным: похоже, Скороход сходит с ума по той крошке – во дела! – и, как полагается настоящему маленькому святоше, предпочитает избегать ее общества, чтобы не впадать в искушение. Еще бы, он ведь один из юных рыцарей Арнольда, в сияющих доспехах. Так так, и тут на ристалище появляется старый похотливый сэр Ланселот Флэши; нехорошо, что у нее есть муж, конечно, но получается, эта кобылка хотя бы уже объезжена. В таком случае остается выяснить, что представляет собой папаша, и вообще разведать обстановку. В таких вещах нужна осторожность.
С семьей я познакомился за обедом тем же вечером, и обед этот оказался весьма примечательным. Стоило проделать долгую дорогу только ради того, чтобы увидеть графа Пенчерьевского – первый же взгляд на него, стоящего у главы стола, подтвердил характеристику великана людоеда, данную ему Истом, и заставил меня вспомнить сказку про Джека, победителя великанов и про «дух британца чую там».54 Не самая приятная мысль, учитывая обстоятельства.
Росту в нем было добрых шесть с половиной футов, но даже при этом в ширину он был таков, что казался квадратным. Вся голова и лицо представляли собой сплошную массу каштановых волос, разделявшихся на кудри, опускающиеся на плечи, и шикарную бороду, стелющуюся по груди. Ясные глаза блестели из под косматых бровей, а доносящийся из под бороды голос был знаменитым раскатистым русским басом. Граф, кстати, хорошо говорил по французски, и благодаря отсутствию седины и той легкости, с которой двигалось его могучее тело, трудно было представить, что ему уже за шестьдесят. Человек, чрезмерный во всем, включая и свое гостеприимство.
– Полковник Флэшмен, – прогудел он. – Рад приветствовать вас в своем доме. Как противнику скажу вам: забудем на время про вражду; как солдату добавлю: добро пожаловать, собрат. – Пенчерьевский схватил меня за руку одними только верхними фалангами пальцев и сжал мою ладонь так, что та затрещала. – Да, вы производите впечатление бравого солдата, сударь. Мне сказали, что вы были в том злополучном деле под Балаклавой, где гнали нашу конницу, как кроликов. Восхищаюсь вами и всеми отважными рубаками, скакавшими рядом. Вы гнали их, как кроликов, этих паскуд и мужиков. Вот с моими кубанцами у вас такой номер не прошел бы, или с гусарами Витгенштейна, когда те были под моим началом – ни за что в жизни, ей богу! [XXIV*]
Он смотрел на меня сверху вниз, грохоча, будто вот вот затянет «Фи фай фо фам», потом отпустил мою руку и жестом указал на двух сидевших за столом дам. – Моя дочь Валя, моя свояченица, мадам Сара. Я поклонился, они же склонили головы и посмотрели на меня пристальным, оценивающим взглядом, свойственным русским женщинам: застенчивость и робость у них не в ходу, у этих леди. Валентина, или Валя, как звал ее отец, улыбнулась и наклонила свою светловолосую головку – штучка была глаз не оторвать, ей ей, но я все таки уделил взгляд и тете Саре. Несколькими годами старше меня (лет тридцати пяти, быть может), с темными, собранными вокруг головы волосами, с волевым, властным точеным лицом – симпатичная, но не красавица. Через несколько лет пушок над ее губой обещал превратиться в усики, но она была высокой и стройной и не обделена природой по части прелестей.
Хоть Пенчерьевский и выглядел как Голиаф, ему нельзя было отказать в хорошем вкусе – или тому, кто занимался его столом и домашним хозяйством. Просторная столовая, как и остальные апартаменты, могла похвастать великолепным паркетным полом, люстрой, большим количеством парчи и расшитого шелка. Сам Пенчерьевский, к слову сказать, был облачен в шелк. Большинство русских джентльменов, как и мы, носят более или менее деловой костюм, но на полковнике был шикарный с отливом зеленый китель, перехваченный в талии ремнем с серебряной пряжкой, и того же цвета шелковые штаны, заправленные в сапоги мягкой кожи – впечатляющий наряд, и удобный к тому же, насколько можно судить.
Еда, к моему облегчению, оказалась хорошей: за превосходным супом последовали жареная рыба, рагу из говядины, блюда с самой разнообразной птицей, маленькие пирожные и отличный кофе. Вино оказалось не очень, но вполне годилось. Помимо яств, четыре прелестных полушария на другой стороне стола и светский разговор Пенчерьевского превратили обед в крайне приятное времяпрепровождение.
Он расспросил меня про Балаклаву, весьма дотошно, и когда я удовлетворил его любопытство, удивил меня тем, что молниеносно обрисовал, как должна была действовать русская кавалерия, проиллюстрировав перемещения войск при помощи столовых ножей, разложенных на столе. Полковник знал свое ремесло, без сомнения, но нашим поведением восхищался, в особенности Скарлетта.
– Боже правый, настоящий английский казак! – восклицал он. – Вверх по склону, да? Молодец! Он мне нравится! Вот бы его взяли в плен да отправили в Староторск. Да я бы с ним вовек не расставался: поговорили бы, вспомнили старые битвы, пошумели бы как закадычные друзья!
– И напивались бы каждую ночь так, что в кровать вас пришлось бы тащить, – резко заявляет мисс Валя. Эти русские леди, знаете, позволяют себе влезать в мужской разговор со свободой, способной повергнуть в ужас наше цивилизованное общество. И к тому же пьют: я подметил, как обе опрокидывали наравне с нами бокал за бокалом, без всяких последствий, разве оживились немного.
– Не без этого 2014-07-19 18:44
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © sanaalar.ru
    Образовательные документы для студентов.