.RU
Карта сайта

Путешествия в мустанг и бутан



Мишель Пессель


ПУТЕШЕСТВИЯ В МУСТАНГ И БУТАН


М У С Т А Н Г


пики и статус-кво


Здесь обитель богов, и сюда тысячелетиями шли умирать жрецы, монахи и мудрецы. Много веков Гималаи приворажи­вают людей, но и сегодня их величественные вершины окутаны покровом тайн.
Полгода прожил я в непальской столице под сенью Гимала­ев. Весной облака над городом расступились, явив сверкающий на солнце континент вечных снегов, что вытянулся на 3 тысячи километров через всю Азию. Прикрыв глаза рукой, я глядел поверх пагод Катманду на умопомрачительный белый барьер. Взгляд цеплялся за острые пики, а воображение бежало даль­ше, дальше, как это случалось со многими до меня и, наверное, будет после. Где-то там рисовались затерянные горизонты, не­ведомые страны. Они ждали меня...
23 апреля 1964 года меня разбудили стуком в дверь бунга­ло. Было пять часов утра; сбросив с себя одеяло, я вдруг сооб­разил, что настал долгожданный день. Стало как-то боязно.
За окнами светлело. Быть может, в последний раз просыпа­юсь я в таком комфорте. Жена тоже встала. Хотя она ждет ре­бенка, ей непременно хочется проводить меня на самолете до крохотного городка Покхара, откуда, собственно, и начнется мое путешествие.
Вскоре шарканье подошв по полу оповестило о прибытии Калая. Выглядел он довольно нелепо: лукоподобные ноги тонули в широких белых брюках, спадавших на высокие горные ботинки, сверху красовалась клетчатая рубаха канадского лесоруба и ярко-розовый пуловер из гардероба моей жены. Впрочем, с утра любое грандиозное начинание выглядит до странности нелепым. Калай значился поваром и сирдаром (главой носильщиков), но пока был единственным человеком во всей долине Катманду, согласившимся участвовать в моей экспедиции. Если, конечно, она состоится.
Комнаты бунгало выглядели камерой хранения автобусной станции: два громадных кофра из белой жести соседствовали с деревянными ящиками, которые мы с Калаем заколотили нака­нуне; по полу разбросаны рюкзаки, к столу привалена ивовая корзинища, набитая кастрюлями и пластмассовой посудой.
Через несколько минут после прихода Калая в дверь тихонь­ко постучался Таши. Этот был в щеголеватых узких брюках из темной материи и в безупречно белой рубашке — в таком виде он собирался лезть на Гималаи.
Я все время пытался представить, какова будет совместная трехмесячная жизнь с Таши. Говорил он только по-тибетски. Что же до Калая, то на него особенно рассчитывать не прихо­дилось.
С Калаем нас связывало давнее знакомство. В 1959 году, когда я путешествовал в районе Эвереста, Калай показал себя проворным и честным помощником. Верность и отвага вообще характерны для племени таманг, к которому он принадлежит; думаю, Калай дал бы себя убить, защищая меня. Но сейчас, пять лет спустя, он сильно изменился: стал каким-то чванливым и заносчивым. Кроме того, ему исполнилось 27 лет (как и мне), и, по здешним понятиям, он был стар. Жена умоляла меня най­ти кого-нибудь другого, но в Катманду не нашлось больше охот­ников сопровождать меня.
Снаряжение и ящики погрузили в два «джипа», и под рев моторов мы вылетели со двора отеля «Роял» на улицу. Сунув руку в карман, я еще раз нащупал листок бумаги — драгоцен­ный документ, стоивший мне шести месяцев хлопот; это был вы­правленный по всей форме пропуск, разрешавший мне посетить на свой страх и риск территорию Мустанг.
Я мог гордиться: мне первому из европейцев предоставили возможность свободно бродить по Мустангу. А услышал я об этом затерянном королевстве совершенно случайно. В Катман­ду знали лишь, что въезд туда запрещен и что земли королев­ства начинаются за массивами высочайших в мире горных вер­шин Аннапурны и Дхаулагири.
На карте Мустанг выглядел полуостровом площадью около 1200 квадратных километров. С остальной частью Непала Му­станг соединяла одна-единственная дорога; судя по отметкам, это самое «высокопоставленное» в мире королевство: средняя высота его превышает 4 тысячи метров над уровнем моря.
Первое упоминание о Мустанге, которое мне удалось разы­скать в английской литературе, относится к 1793 году. Правда, была еще строчка в письме, отправленном из Индии одним ка­пуцином в 1759 году; он сообщал, что прослышал о «королев­стве Мустанг, независимом от Лхасы, но лежащем в пределах Тибета». Первое авторитетное свидетельство привез В. Дж. Киркпатрик, англичанин, открывший Европе Непал. Он писал в своей книге, что река Кали-Гандак, «по слухам, течет на север от Мукти и начинается в Мустанге». И добавлял: «Му­станг — важное место в тибетских горах». Девять лет спустя, в 1802 году, Ф. Бьюканан рассказал о «тибетском графстве Мастанг», которым правит «вождь бхотов, именуемый раджой». Название «Мастанг», или «Мустанг» (как пишут с 1852 года), в дальнейшем время от времени появляется в литературе, при­чем все информаторы подчеркивают независимый статус «коро­ля», или «раджи», Мустанга.
Но вот диво: лишь 159 лет спустя после упоминания Киркпатрика — в 1952 году — туда добрался первый европеец. Им оказался швейцарский геолог Тони Хаген, долго путешествовав­ший по Гималаям. «Княжество Мустанг никоим образом нель­зя считать самостоятельным»,— заявил он.
Что же такое Мустанг? Есть там король или нет? Где про­ходят в точности его границы? В 1964 году на эти вопросы ни­кто не мог дать мне ответа. Вскоре после посещения Тони Хагена вследствие политических осложнений район был объявлен запретной зоной. Поистине чудо, что мне выдали правитель­ственный пропуск на длительное пребывание там. Немалому числу альпинистов, исследователей и именитых этнографов при­шлось возвращаться ни с чем.
Правда, разрешение еще не гарантировало успеха предприя­тию...
Когда все началось? Охота к перемене мест, мне думается, родилась от монотонной и слишком размеренной жизни в анг­лийском графстве Хертфордшир, где из диких животных води­лись лишь мыши да воробьи. Я рос, мечтая стать храбрым ры­царем, которому уже никто не посмеет указывать: «Отойди от­туда, запачкаешься». Не удивительно, что в результате подоб­ного воспитания меня привлекали как раз те вещи, которыми «глупо заниматься». Так, я выучил тибетский и отправился пеш­ком в Гималаи. Ну а запретное королевство Мустанг влекло меня прежде всего своей запретностью.
Правда, до этого было многое. Был парижский полдень, ког­да, удрав с лекции на факультете права, я случайно набрел на пыльную лавку букиниста рядом с церковью Сен Сюльпис. Я зашел в нее без всякой цели, просто так. Только когда за спиной звякнул дверной колокольчик, я понял, что попал в ма­газин восточной книги. Восток? Он заключался для меня в из­битом определении «таинственный», да еще в китайских вазах и статуэтках.
— Что вам угодно? — раздался надтреснутый голос букини­ста мсье Превуазена.
Растерявшись и не зная, что ответить, я вдруг сказал, что ищу тибетскую грамматику. Кстати, тогда я не был уверен в существовании тибетской письменности и заранее рассчитывал на отрицательный ответ.
Велико же было мое удивление, когда милый мсье Превуазен полез в темный угол своей лавки, выволок оттуда лестницу и, прежде чем я успел выскочить на улицу, протянул мне ма­ленькую зеленую книжицу. Сэр Чарлз Белл — «Грамматика разговорного тибетского языка».

С тех пор я потерял солидное количество ручных часов, штук двадцать зажигалок и все подаренные или купленные мною авторучки. Вообще моя забывчивость стала в семье притчей во языцех. Но «Грамматику» Белла я берег как зеницу ока. Она ездила со мной повсюду и всплывала в самые неожиданные моменты жизни. В конце концов я принялся читать ее.
Поначалу мне просто было приятно щегольнуть парой ти­бетских фраз перед знакомыми девушками. Фразы звучали так: «Почистите все бронзовые украшения» и «Монахи стали ленить­ся». В остальном белловская «Грамматика» являла собой заме­чательный продукт британского колониализма. Чего стоит, к примеру, последний абзац книги: «У британского правительства нет других целей, кроме поддержания статус-кво».
Статус-кво! Какое всеобъемлющее выражение!
Постепенно я начинал понимать, что на свете существует «глупость», которую я непременно должен совершить, а именно отправиться в Тибет. Мысль созрела окончательно, когда меня отправили в Америку учиться в школе бизнеса при Гарвард­ском университете. Науки, которые я должен был там штудиро­вать, были весьма далеки от чистки бронзовых украшений и упреков ленивым монахам.
Но я возненавидел статус-кво.
Случай свел меня в Нью-Йорке с Тангстером Римпоче, стар­шим братом его святейшества далай-ламы. Сидя рядом в такси, катившем по Второй авеню, я испробовал на нем несколько фраз, почерпнутых у Белла. Потом, к вящему удовольствию мо­его высокопоставленного знакомого, я принялся считать по-ти­бетски до десяти. Услышав это, шофер такси повернулся и в свою очередь просчитал до десяти по-немецки с сильным брук­линским акцентом.
— Я тоже из Старого Света! — гордо сказал он.
Брат далай-ламы чуть усмехнулся. Старый Свет... Тибет — колыбель одной из древнейших цивилизаций на свете, которая существует и поныне.
В тот день я проникся отвращением к такси и воспылал лю­бовью к караванам.
В Штатах кроме брата далай-ламы оказался еще один ти­бетец, с которым я начал заниматься языком. Это был миниа­тюрный семнадцатилетний юноша, сын министра.
Однако мысль о путешествии в Гималаи пришлось вскоре оставить. Разглядывая атлас, я обнаружил в нем королевство Бутан, пребывавшее в гордой изоляции и не имевшее ни с кем дипломатических отношений. Сердце у меня радостно забилось: вот куда следовало направить стопы!
Самолет доставил меня в Индию, где я узнал, что в Бутан попасть не удастся.
Мое отчаяние немного развеялось, когда я встретил в Калимпонге покорителя Эвереста шерпу Тенсинга. После разгово­ра с ним я решил отправиться с товарищем — Аленом Тиолье — в район Эвереста, чтобы провести там антропологическое изуче­ние шерпов.
Все. Гималаи приворожили меня, как это случилось со мно­гими, чьей мечтой стало вернуться сюда еще и еще раз.
Три года спустя, преисполненный оптимизма, я вернулся в Катманду с женой. И вот после шестимесячного ожидания пер­вая большая удача — разрешение на длительное пребывание в отдаленной провинции Непала — Мустанге...
Первым этапом на пути к Мустангу стал городок Покхара в центре Непала. Долина казалась зеленой от недавно посеянно­го риса, красные кирпичные домики, крытые соломой, выгля­дели брызгами на этом фоне. Покхара встретила запахом све­жести и горного приволья. Был базарный день, на улицах мно­го народа, Крестьяне в белых брюках и черных пилотках, жен­щины с золотыми кольцами в ноздре, звонкоголосые детишки, быки и лошади смешались в пеструю толпу.
Наш багаж погрузили на скрипучую телегу, и мы двинулись к центру города. Уже у самой цели Таши вдруг дернул меня за рукав и головой указал на троих мужчин. То были солдаты племени кхампа. Нет, они не шли, а неторопливо плыли, раздви­гая толпу. Каждый вел в поводу крупную лошадь под седлом, отделанным серебром и крытым ярким ковром. Ростом кхампа были не меньше одного метра восьмидесяти сантиметров, так что невысокие непальцы не доходили им даже до плеча.
Солдаты-кхампа были обуты в громадные ботинки, простор­ные одежды цвета хаки при каждом шаге хлопали, как удары бича. Как и у всех тибетцев, походка их была тяжелой — по­ходка людей, привыкших к горам. Но в отличие от тибетцев из района Лхасы лица кхампа были не монголоидными, а с пря­мым разрезом больших глаз, поставленных близко к орлиному носу; длинные заплетенные косы обмотаны вокруг головы. Во всем их облике чувствовались достоинство и гордость. Цитирую «Грамматику» Белла: «Кхампа — самое храброе племя тибет­цев».
Они прошли мимо, не удостоив нас взглядом.
Протащившись пол-Покхары, запряженная быками телега свернула в боковую улицу и вскоре выехала на зеленую лужай­ку перед вместительным домом в восточном стиле с оштукату­ренным фасадом. Дом принадлежал семейству Сершанов. У меня было рекомендательное письмо от брата короля Непа­ла принца Басундхара к этой знаменитой по всему краю купе­ческой семье. Сершаны своего рода венецианцы южных скло­нов Гималайских гор, только они снаряжают не суда в замор­ские страны, а отправляют караваны с товарами по крутым тропам. Вообще-то их дом находится в Тукуче, довольно боль­шом селении, отсюда в шести днях пути на север. Тукучу назы­вают воротами Непала в Центральную Азию, и Сершаны, как я надеялся, помогут нам пройти через них.
Слуга ввел в просторную гостиную, где меня встретил при­земистый быстроглазый мужчина. Поздоровавшись, он пригла­сил присесть возле его подушки.
— Вы собрались в долгое путешествие? — вежливо осведо­мился хозяин.
— Да, в Мустанг, — ответил я.
Молчание.
— Путь тяжел и неблизок, — заметил после паузы Сершан и добавил, что недавно в Мустанге нашли двух застреленных торговцев. — Дорога стала очень опасной, — продолжал Сер­шан. — Я могу только самым искренним образом посоветовать вам отказаться от намерения.
Все это, конечно, настраивало не на веселый лад. Я поспе­шил переменить тему и спросил, можно ли найти в Покхаре носильщиков, согласных отправиться с нами.
— Что вы, что вы! — замахал руками Сершан. — Носильщи­ков до Мустанга вам не найти. Место это расположено слиш­ком высоко. Там жутко холодно, люди могут не выдержать.
Самое лучшее, закончил Сершан, коли мне так уж необхо­димо попасть в Мустанг, — это дождаться его каравана с гру­зом соли из Тукучи. Погонщики захватят нас, а в Тукуче, если повезет, можно раздобыть яков.
Я поблагодарил и ответил, что мы, пожалуй, все же попы­таемся сами отыскать носильщиков.
Калай разбил палатку перед домом Сершана, и мы провели нашу первую ночь по-походному. Утром отправились на базар, где я купил недостающие вещи: керосин для ламп, два компаса и несколько шариковых ручек. Теперь, как мне представлялось, мы были полностью оснащены.
Вернувшись к палатке, мы застали Калая в очередном при­ступе меланхолии. Выражалась она в том, что Калай вдруг разуверился в своих силах и потребовал, чтобы ему наняли по­мощника повара. Просьба, на мой взгляд, была совершенно не­обоснованной: ведь ему предстояло готовить лишь на двоих, не считая собственной персоны. К тому же по прибытии в Мустанг я рассчитывал нанять человека, знающего местные условия. Но Калай, избалованный в предыдущих больших экспедициях по Гималаям, не унимался. Он сказал, что бхоты (тибетцы) не умеют готовить, зато у него здесь есть друг Канса, безупречно подходящий для роли помощника. Оба они из одной деревни.
По слабости характера я уступил. Но когда передо мной предстал земляк Калая, я вздрогнул. Это был худющий чело­век лет сорока пяти, в набедренной повязке, с изнуренным ли­цом, одноглазый. Как он сможет идти по горам?
Однако слово сказано, и Канса стал декоративным украше­нием нашей группы в ранге помощника повара, а при необхо­димости и носильщиком. Я заметил, что в Мустанге, среди сне­гов, ему, пожалуй, будет холодновато. Калай живо уцепился за эту мысль и сказал, что помощнику совершенно необходимо купить одежду. В новом обмундировании Канса стал выглядеть приличнее. Впрочем, справедливости ради, скажу, что я ни разу не пожалел впоследствии, что Канса пошел с нами.
Теперь предстояло найти носильщиков. Часам к четырем благодаря бешеным стараниям Калая у нашего лагеря появи­лось несколько человек. Они пришли с базара и производили впечатление «тертых парней», во всяком случае они никак не напоминали обычно молчаливых и аккуратных носильщиков. Предчувствие меня не обмануло.
Всего их было шестеро, а так как у нас было десять мест, я попросил Калая найти еще четверых. Однако типы с базара тут же согласились взять двойной груз, запросив, правда, со­вершенно несусветную цену — от 12 до 15 рупий в день, в четы­ре раза больше обычной платы носильщика в Катманду. При­шлось согласиться, хотя я и не представлял себе, как они потя­нут такой груз. Самый тяжелый тюк весил 55 килограммов, а до Тукучи добрых шесть дней пути. Я выдал им аванс, и мы расстались, договорившись, что носильщики вернутся завтра на рассвете.
Вечером я прошелся по базару с Таши. Мы говорили по-ти­бетски, и мне уже казалось, что я всегда только и разговаривал на этом языке. Прежний мир растворился в небытии, насущ­ными были заботы и хлопоты текущего дня. Я поделился со­мнениями с Таши — удастся ли нам затеянное?
Таши ответил уклончиво.

Интересно, добьюсь я какого-нибудь ответа? В конце концов Таши сделал мне выговор:
— Что ты все время спрашиваешь — как я считаю, что я ду­маю. Мы, тибетцы, не думаем. Как можно думать о том, чего не знаешь!
Это был первый преподанный мне урок фатализма. Зачем беспокоиться, если события еще не наступили?
На следующий день, однако, оказалось, что тревога снедала меня не напрасно. К десяти часам утра носильщиков еще не было. Пробило одиннадцать, когда они появились и затеяли пе­ребранку о грузах и о цене. В конце концов с каждым пришлось сговариваться в отдельности в зависимости от величины и веса тюка. В полдень носильщики, Канса и Калай высыпали на глав­ную улицу, ведущую через базар на север, и вскоре скрылись из виду. Я же остался с Таши отобедать у Сершана.
Час спустя мы тоже выступили в путь. Проходя через базар, где на нас никто не обратил внимания, я пожалел, что выход в путь не был обставлен более грандиозно.
Столь же скромно и незаметно мы прошли мимо полевого гос­питаля, где хозяйничал врач-европеец. Я посмотрел на него с нежностью: быть может, это последнее знакомое лицо, которое я встречу в пути. Я оставлял позади не только западную циви­лизацию — я нырял в другую эпоху, углублялся в неведомый район высочайших на свете гор. Отныне ни «Грамматика» Бел­ла и никакая другая книга не могли мне помочь.
Если бы, подобно Таши, я мог не думать о будущем!
...Мы шли через пригород, как вдруг я увидел подозрительно знакомую кучу ящиков, корзин и снаряжения, лежащих на обо­чине. К своему ужасу, я убедился, что это были мои вещи. Они валялись в придорожной пыли, и никто их не охранял.
Где же Калай? Где Канса? Где носильщики?
Ответ я получил полчаса спустя, когда, широко улыбаясь, появились мои люди. Они сказали, что остановились «переку­сить»...
Мне бы хотелось описать первый день похода из Покхары в героических тонах. Увы, это не отвечало бы истине. Он не был похож на стремительный марш-бросок. Носильщики ползли со скоростью улиток, и я не мог их упрекнуть, поскольку сам нес в руках только шляпу.
Когда ноги стали гудеть и в голове надсадно застучала мысль о такси, я просто сел на обочину, раздавленный мыслью, что это только начало; все перевалы еще впереди, а расстояние, которое мы прошли туда, придется одолевать и обратно. С тай­ной надеждой я спросил Таши, не устал ли он, — тогда было бы легче переносить боль в собственных ногах. Тот коротко отве­тил: «Нет. С чего бы?».
Солнце прожигало насквозь, и мне понадобились стоические усилия, чтобы любоваться пейзажем. Он не изменился со времен Марко Поло.

Мы завели разговор о дороге, о нашем маленьком караване, потом перешли на «жизнь вообще».
Таши считал свое нынешнее существование из рук вон пло­хим. Он верил в перевоплощения душ и полагал, что прожил уже несколько более удачных жизней, но эта с самого начала оказалась несчастной.
Таши воплотился 21 год назад в деревне шерпов амдо. Семья его исповедовала религию бон, одну из древнейших в Централь­ной Азии; она зародилась задолго до появления Будды. В осно­ве религии бон лежат многочисленные мифы и верования в кол­довство и магию, которые были распространены не только в Азии, но и в дохристианской Европе.
Однажды, гуляя по узеньким, замощенным кирпичом улич­кам непальской столицы, я обратил внимание на крохотное кафе, в котором собирались тибетские беженцы. Я зашел туда, дабы испробовать действенность моих американских уроков и чтения Грамматики Белла.
В полутемной комнате, отделенной от улицы занавеской, за низкими деревянными столиками сидели тибетцы. На некоторых были классические халаты темно-бордового цвета и высокие са­поги, на других — куртки с множеством молний, на третьих — западная одежда по тогдашней непальской моде. Там я позна­комился с Таши. Мы сразу же подружились. Много вечеров мы провели за маджонгом в кафе, ставшем, как я выяснил, главным местом встреч шерпов амдо. Таши знал немного хинди, и по­началу беседы наши проходили скованно. Но постепенно я на­учился бегло говорить по-тибетски, и все стало на свои места.
А когда через полгода хлопот я получил долгожданное раз­решение на поход в Мустанг, выяснилось, что мой старый друг антрополог не может сопровождать меня, и я остался один. Тут-то Таши и вызвался стать моим спутником. Его мать категори­чески возражала против дальнего путешествия. Что ж, ее волне­ние можно было понять: потерять мужа, расстаться бог знает насколько с младшим сыном и теперь провожать в опасный путь старшего — это уж слишком!
Но Таши крепко стоял на своем.
Мустанг — настолько маленькая область, что для нее не на­шлось места даже в Британской энциклопедии. Тамошнего ко­роля индийцы называют раджой, но подлинный его титул — Ло гьялпо («гьялпо» — по-тибетски «король», а «Ло» — местное на­звание Мустанга). Вполне возможно, там не окажется' ничего интересного, кроме нескольких заброшенных деревень. Но с дру­гой стороны, есть шанс открыть мир, само существование кото­рого долго ставилось под сомнение.
Мы шли, окруженные запахом мокрой глины и таинственны­ми тенями, сгущавшимися в сумерках. Я спросил Таши: «Ты боишься смерти?» К большому удивлению, он рассмеялся:
— Так или иначе, все ныне живущие через девяносто девять лет умрут.
И добавил:
— Выходит, всем им бояться?.. Никто не знает, почему он явился на свет и почему умрет.
Подобный философский подход не мешал Таши бояться пре­вратностей судьбы, особенно после всего, что выпало на его долю. Мы условились, что он будет выдавать себя за непаль­ского шерпу, из которых обычно набирают носильщиков для ги­малайских экспедиций. Комизм ситуации заключался в том, что прилегающий к Эвересту район — предполагаемую «родину» Таши — хорошо знал я, тогда как он не ступал туда ногой.
Наша маленькая группа никак не походила на хорошо осна­щенные экспедиции, которые обычно отправляются покорять вершины или исследовать отдаленные районы Гималаев. Но не­хватку снаряжения и людей, я надеялся, мне заменит знание ти­бетского языка. Если только достанет сил на нем разговаривать...
Пройдя несколько километров по сухому каменному ложу когда-то бурного потока, мы начали подъем. Это была бесконеч­ная гигантская лестница, ступени которой были выдолблены в скале и отполированы босыми ногами бесчисленных носильщи­ков, паломников, воинов и купцов. Я хватал ртом воздух и со стороны, вероятно, выглядел весьма неважно, потому что Таши спросил, нет ли у меня «газовой болезни», начинающейся на большой высоте.

Было уже совсем темно, когда мы ступили на узкую, вымо­щенную булыжником улицу. То было селение Нодара.
На следующее утро, еще затемно, в густом тумане, под дож­дем мы продолжили свой путь наверх. Мы шли на запад все выше и выше, пробиваясь к великому торговому пути в Тибет. Вокруг скользили неясные тени, пахло мокрой глиной и дымом. А вот и перевал. Я успеваю немного растереть гудящие икры, и мы начинаем спуск. Нашей целью было местечко под названием Хилле.
Дорога вниз заняла четыре часа. Тропа, извиваясь, все глуб­же зарывалась в зеленый ад. Я с тоской смотрел на спины впе­реди идущих. Каждый шаг означал, что скоро нам придется опять ползти вверх.
Наконец спуск прекратился. Воздух на дне ущелья был горя­чим, как в тропиках.
Перевалив через невысокий холм, мы очутились на месте. Хилле — не город и не деревня, просто стоянка, расположенная в котловине, от которой террасами поднимаются склоны. Вдоль дороги стоят три хижины, сооруженные из плетеных бамбуковых матов. Все три, как мы вскоре выяснили, были харчевнями, по­строенными здесь жителями Тукучи — тхакали. Этот город стоит на полпути между Покхарой и столицей Мустанга — Ло-Мантангом.
Внутри хижины на земляном полу лежали вокруг очага чи­стые циновки. Тут же сверкали надраенные латунные горшки и кружки. Пухленькая, приятного вида женщина приветствовала нас у порога. Она говорила по-тибетски, как почти все тхакали. У огня уже сидел один путник, перебрасываясь с хозяйкой шу­точками. Мы устроились рядом и первым делом спросили, есть ли у нее ракша (рисовая водка) или чанг (тибетское пиво).
Выпив две большие кружки теплой ракши, способ приготов­ления которой я по некоторым причинам твердо решил не уточ­нять, мы почувствовали себя гораздо лучше. Да и мой тибетский язык после ракши значительно улучшился.
Нам подали еду: рис и дхала — безвкусную отваренную чече­вицу, приправленную, как обычно, перцем карри. Позавтракав, я вышел поговорить с караванщиками, которые чинили упряжь. Но люди попались молчаливые, и я вскоре вернулся в бамбуко­вое убежище.
Наутро мы выступили, держа курс по-прежнему на запад через перевал на высоте 3560 метров. Дорога шла через два рас­качивающихся мостика, причем один вид их, скрипящих под ветром, внушал серьезные опасения в благополучном исходе предприятия. Один носильщик, самый молодой, ступая на мос­тик, каждый раз закрывал глаза от страха, так что пришлось вести его под руки.
Начался подъем. Носильщики были безнадежны; один из них сильно хромал, и сердце у меня в буквальном смысле разрыва­лось надвое: с одной стороны, я был полон искреннего сочувст­вия, с другой — понимал, что не поторапливаться нельзя.
Мы вошли в густой лес; ели были окутаны гирляндами мхов, словно украсились для встречи рождества или духа, летевшего с Валгаллы под вагнеровскую мелодию. Пожалуй, здесь следо­вало остановиться на ночлег. Мне не хотелось проявлять «твер­дость» британских полковников киплинговского толка, которых я ненавижу всем сердцем, и гнать людей дальше.
При свете фонарей поставили палатки и, несмотря на сеяв­ший дождик, разожгли огонь. На занавесях мхов заплясали от­блески. Не успел я задать себе сакраментальный вопрос «что делать?», как Таши показал мне кровавую ссадину на ноге. Не­медленно я превратился в «сахиба доктора», и сделал ему по всем правилам перевязку. Появившийся Калай важно объявил, что на ужин будут пельмени.

Так под секущим дождем на высоте двух с половиной кило­метров я постиг секрет изготовления пельменей, а Калай, раскатывая тесто на моем металлическом кофре, объяснял на смеси тибетского, непальского и английского, что дело это очень непростое. Будь я настоящим английским полковником, я бы пожаловал Калаю орден Британской империи «за твердость и настойчивость, проявленные на посту в трудных условиях», ибо пельмени вышли божественные...
Наутро лес потерял свою таинственность и сделался солнеч­ным и веселым. На рыжих стволах цвели рододендроны, а опав­шие лепестки устилали дорогу ласковым ковром. Мы выходили на перевал, который богобоязненные путешественники уставили молитвенными флагами и каменными пирамидами.
С перевала открывался вид на уже близкий белый массив Аннапурны. Гигантский ледяной монумент вознесся на 8 тысяч метров. Я упал духом: как же мы пройдем этот немыслимый барьер?
От мрачных раздумий меня оторвали пронзительные вопли обезьян, разбойничавших на кукурузном поле. Дети и старики защищали урожай, стуча палками по кастрюлям, и грохот тысячеголосым эхо уносился к снегам Аннапурны.
Под этот аккомпанемент отставшие носильщики выбирались наверх. Взглянув на Аннапурну, они заявили, что дальше не пойдут... Несмотря на все навыки, приобретенные й Гарвардской школе бизнеса, мне не удалось уговорить их. Трое категорически потребовали расчета. Трое остались, но сказали, что дополни­тельный груз они не потащат.
Да, сакраментальный вопрос «что делать?» возник вовремя. Оставалось сидеть и любоваться на свой багаж.
Так мы и сидели, пока на тропе не показалась шумная груп­па непальцев. Калай немедленно приступил к делу и, используя свой неотразимый дар красноречия, убедил одну девушку, ее брата и жениха присоединиться к нам. Все равно ведь по дороге, так не лучше ли заработать хорошие деньги — таков был ход Калая, и он возымел действие.
Молодые непальцы распределили между собой багаж. Де­вушка была очень маленькая и нежная; в Европе отметили бы ее хрупкую красоту, а здесь, в горах, она выглядела просто ане­мичной. Но — в Риме надо петь с римлянами, и я зачислил в штат каравана всех троих.
...Только к десяти часам на следующее утро, то есть на пя­тый день пути, мы спустились на дно ущелья Кали-Гандак. Уши заложило от рева бешеного потока. Священная река неслась, оставляя клочья пены на уступах, и вид ее вселял радость: Кали-Гандаку предстояло стать нашей путеводной нитью. Следуя вдоль ее извилистого русла, мы попадем на плато, где распола­гается Мустанг.
Этим путем на Главный Гималайский хребет двигались все экспедиции, в том числе и французская, покорившая в 1950 году Аннапурну. Упомяну также профессора фон Хаймендорфа из Лондонской школы востоковедения, который прожил год в Тукуче, изучая культуру и обычаи народности тхакали. Он оказал большую помощь в подготовке моей экспедиции.
Для миллионов индийцев Кали-Гандак — священная река. Ежегодно сотни паломников спускаются в ее ущелье, чтобы, обо­гнув массив Аннапурны, выйти к святилищу Муктинатх, лежа­щему в двух сутках пути на северо-восток от Тукучи. Маленькое святилище Муктинатх пользуется колоссальной известностью в индуистском мире: там в крохотном храме можно видеть три не­рукотворных чуда — горящий камень, горящий источник и горя­щую землю. Они горят вот уже несколько веков, и, хотя сейчас мы знаем, что причиной феномена являются горючие газы, на­учное объяснение не уменьшает его популярности. Не менее известны салеграми — священные камни русла Кали-Гандака. Эти органические окаменелости ценятся дороже золота, ибо им приписывается чудодейственная сила.
Ущелье Кали-Гандак представляет необыкновенный интерес и для тех, кто не верит в чудеса. Говоря языком статистики (а она производит наибольшее впечатление на современных жите­лей), это «самый глубокий на Земле каньон»; его глубина на­много превосходит знаменитый Колорадский каньон и грандиоз­ный водопад на реке Замбези. Кали-Гандак бежит по так называемой Большой Гималайской щели между массивами Ан­напурны и Дхаулагири. Обе вершины вертикально вздымаются над рекой на 5 тысяч метров — пять километров! Умопомрачи­тельный вид открывается возле Тукучи, когда стоишь над ту­манным облаком реки.
Это не последняя загадка священного потока. Несмотря на свою всемирную известность, истоки Кали-Гандака до сих пор не обнаружены; никто из европейских географов их не видел. На крайне неточных картах этого района их помещают то в Тибете, то южнее, в Мустанге. Перед вылетом из Катманду меня просили, если представится возможность, выяснить это на месте.
Выйдя к реке, мы сменили направление. От Покхары дорога вела на запад, пересекая ущелья, ориентированные с севера на юг, так что приходилось без конца взбираться на уступы и спу­скаться вниз. Наконец-то аттракцион «русские горки» закончил­ся — перед нами был торный торговый путь из Индии в Тибет, по которому тысячелетиями вдоль Кали-Гандака шли караваны.
Они стали попадаться и теперь. Для мулов мы не представ­ляли никакого интереса, зато люди обращались к нам по-тибет­ски фразами из «Грамматики» Белла.

И хотя ответы были очевидны, они ставили все на свои ме­ста. Иногда мы останавливались поболтать с погонщиками, но чаще просто говорили встречным «кале пхе», что переводится буквально как «не спешите».
Торговый путь уготовил несколько сюрпризов в виде «стан­ций обслуживания» — придорожных лавчонок, где сапожники наскоро подбивали отставшие подошвы к высоким тибетским са­погам. В харчевнях, которые содержат тхакали, имелся солид­ный запас ракши. Немудрено, что мы останавливались все чаще и чаще, а наши беседы с путниками становились все оживлен­нее. Носильщики тоже удвоили прыть — возможно, потому, что уже близка была Тукуча.
Все кхампа, которых мы теперь встречали, были заняты од­ним делом: они приводили в порядок неширокую дорогу, ремон­тировали ее похожие на крепостные выступы площадки и укреп­ляли мосты в преддверии таяния снегов и разливов рек.
Близость промежуточной «станции назначения», очевидно, по­будила вдруг Калая исчезнуть. На полуденном привале я с не­терпением ждал, пока подтянутся все носильщики, но Калая с ними не оказалось. Что могло случиться? Я начал серьезно бес­покоиться. Дорога изобиловала опасными местами; достаточно поскользнуться, чтобы не удержаться на мокром краю и свалить­ся в пропасть... Отвесные стены уходили вниз на 600 метров, и падение означало неминуемую гибель.
А что, если он сбежал? Не следовало сбрасывать со счетов и такую возможность. Путешествие только начиналось, а трудностей уже встретилось с избытком. Не далее как сегодня утром я упрекал его в том, что он ленится, и Калай мог обидеться. У встречных я начал спрашивать, не видели ли они молодого не­пальца в розовом свитере. Никто не замечал такого.
Под вечер настроение совсем упало: Калай исчез бесследно. Я решил остановиться на ночевку. Разбили палатки, Таши улег­ся в самой большой, чтобы стеречь вещи.
...Проснулся я оттого, что кто-то осторожно тряс меня за пле­чо. В чем дело? Пришел крестьянин, просит посмотреть его больную жену. Но я не доктор! Не имеет значения, у меня ведь есть лекарства.
Я оделся и пошел в дом, стоявший метрах в двухстах от до­роги. Больная женщина металась в жару. Я дал ей две таблет­ки аспирина и возвратился в лагерь. Больше ничем я помочь не мог.
Сон больше не пришел. Я лежал и думал с тревогой о судьбе Калая.
Утро выдалось солнечное, в глубоком ущелье под нами густо плавал туман. Повар так и не появился. Мы сложили палатки и двинулись дальше. Караван совершенно вышел из повинове­ния. Люди не желали останавливаться и расспрашивать путни­ков о Калае: они торопились. Я едва поспевал за носильщиками.
И тут из-за поворота вышел довольный, улыбающийся Ка­лай. Я был настолько вне себя, что сумел только выговорить:

К этому нечего было добавить. Калай стал объяснять, что он решил обогнать караван «для того, чтобы посмотреть, как там, впереди». Но стойкий запах ракши не оставлял сомнений о его времяпрепровождении. Видимо, он настолько нагрузился в придорожной харчевне,- что заснул, а потом пустился нас наго­нять и в темноте проскочил мимо лагеря...
На седьмой день пути мы заметили влереди Тукучу. Все это время мы шли вдоль Кали-Гандака, хотя иногда тропа откло­нялась от ущелья в сторону. Могучая река шириной в километр казалась белопенной равниной, стиснутой горами. Раститель­ность вокруг напоминала Альпы. Мы окончательно покидали субтропики.
Тукуча стоит на узкой полоске земли, вдающейся в широкое русло реки наподобие языка. Ее каменные стены видны издале­ка. Наибольшее впечатление производит главная улица Тукучи — здесь расположены дома Сершанов и других купеческих тузов.
По этой улице проходит торговый путь, и весь день и боль­шую часть ночи на ней не умолкает перезвон колокольцев бес­численных лошадок, мулов и ослов.
Город выглядел пустым, и так оно и было на самом деле: большинство зажиточных обитателей уехали в Покхару и Катманду, оставив свои дела и дома на попечение управляющих.
Мне ужасно не хотелось задерживаться, но перед нами вновь встала проблема носильщиков. Те, что пришли со мной, полу­чили деньги и немедленно исчезли. Перспектива еще нескольких подобных переходов им не улыбалась.
Снова приходилось рассчитывать только на самих себя. Было три выхода: найти носильщиков, достать яков или горных лоша­док. Я попытался взвесить все «за» и «против». Человек спосо­бен нести тридцатикилограммовый груз и двигаться быстрее жи­вотных, но требует долгих уговоров; як берет 40 килограммов, но идет мучительно медленно, лошадь — 30 килограммов, но ей нужно время, чтобы пастись. Выбор склонялся к якам. Но их-то разыскать в Тукуче как раз не удалось. Оставалось ждать. Снова ждать!
Через какое-то время, заметив на дороге первую пару рогов, мы с Таши радостно вскрикнули. Это в самом деле были яки — четыре огромных черных зверя, удивительно напоминавших испанских торо, взращенных для корриды. Яков гнали четверо крестьян в черных тибетских халатах.
Я немедленно сделал им предложение. Поначалу они коле­бались, сказав, что идут из местечка под названием Джелинг, на южной границе с Мустангом, и им нет никакого смысла воз­вращаться. Но я был преисполнен решимости не упустить шанс и назвал цену за перевоз, в два раза превышавшую обычную. Однако и это лишь слегка продвинуло дело. Я пообещал кара­ванщикам провести два дня в их деревне, если они согласятся повести нас дальше на север. Кстати, остановка позволит мне уточнить этнографическую карту этого неведомого района.
Наконец, ударили по рукам. Вечером владельцы яков Тсеринг Пемба, Тсеринг Пуба, Пасанг Пемба и Тсеван Тендрик пришли к нам в лагерь, чтобы еще раз обсудить плату и величину груза. Крестьяне говорили на странном диалекте тибетско­го языка, который мне еще не доводилось слышать. Они на все лады расхваливали свою деревню, а мы поддакивали. Да, это безусловно самое прекрасное место в мире. На своей карте я исправил искаженное название «Джилигаон» на «Джелинг».
К слову сказать, на карты издания 1926 года надо было по­лагаться с осторожностью. Географические сведения собирали в начале века тайные агенты британской службы, под разными личинами пробиравшиеся в Тибет и прилегающие к нему области. Они брали с собой четки из ста костяшек вместо полагаю­щихся по канонам ста восьми — так было удобнее считать шаги; записные книжки они прятали в молитвенные мельницы, а в дорожных посохах держали термометры, которые по ночам опу­скали в кипяток, определяя таким образом высоту над уровнем моря. Их путешествия растягивались на года. Боясь каждую минуту оказаться разоблаченными, они сторонились больших се­лений, ночуя в горах. Имена этих ученых-пандитов не сохрани­лись, ибо свои отчеты они подписывали только номерами или инициалами.
Учитывая условия, в которых им приходилось работать, оста­ется только удивляться точности составленных ими карт. Но разумеется, туда вкралось немало ошибок. Ко времени моего пу­тешествия это были единственные подробные карты гималайско­го высокогорья.
Письменное изложение сведений о местах, в которые я на­правлялся, было сделано одним из таких безвестных ученых. Отчет о столице Мустанга — городе Ло-Мантанге*, переписан­ный затем одним британским чиновником, был опубликован в 1875 году в «Журнале Королевского географического общества». Там говорилось, что раджа Мустанга — бхот, то есть тибетец, который платит дань непальцам и лхасскому далай-ламе.
...Было еще темно, когда громкие голоса погонщиков разбу­дили меня. В отличие от почтительно-вежливых непальцев кре­стьяне из Мустанга вели себя шумно. В качестве утреннего при­ветствия хозяину (мне, значит) они бросили с хохотом: «Ско­рей поднимайтесь! Если вы собираетесь идти лежа, мы никогда не дойдем!»
Я торопливо умылся и спустился во двор, где ждал караван из четырех громадных вьючных животных. «Водители» яков про­тянули мне четыре кусочка дерева и попросили положить по одному на каждую кучу багажа. Я положил. Погонщики узнали каждый свою палочку и без лишних разговоров начали грузить вьюки. Можно ли найти более мирный способ распределения работы!
Правда, очень скоро мне пришлось убедиться, что в отличие от дисциплинированных хозяев их четвероногие подопечные были куда строптивее. Приходилось изо всех сил натягивать веревки, привязанные к продетому сквозь ноздри кольцу из можжевель­ника.
Судя по словарю, як — домашнее животное. Видимо, наш ка­раван составлял исключение из правил. И какое! Яки были столь же домашними, как бенгальские тигры. После несколь­ких безуспешных попыток привязать груз во дворе пришлось выйти на улицу. Таши держал за ноздри нервничавшего зверя, один погонщик — за рога, а двое других с грехом пополам при­вязали мои тюки. Когда последний узел был затянут, мы разом отпрянули в стороны, чтобы не попасть на рога разъяренному домашнему животному. Бык начал бодать воздух, потом, убе­дившись, что зрители на месте, затеял родео с остальным бага­жом. Чемоданы и вьюки взлетали вверх и шмякались оземь. Взревев, як кинулся по улице. Я закрыл глаза.
Четверть часа спустя мы обнаружили его за городом. Багаж был рассеян вдоль дороги, а як мирно щипал траву на лугу при выходе из Тукучи.
Такая же славная эпопея произошла с тремя остальными яками. Уцелевшие вьюки все-таки погрузили на спины живот­ных, и тут они вдруг сделались смирными и послушными. Под лихие окрики погонщиков караван вышел в путь.
Яки шагали, медленно переставляя ноги, то и дело останав­ливаясь, чтобы шумно обнюхать пучок травы на обочине. Кста­ти, я не совсем правильно называл их яками, это были дзо — по­месь яков с коровами. А дзо, как уверял меня все утро Таши, просто ангелы в сравнении с настоящими яками!
К полудню мы оказались перед контрольно-пропускным пунк­том, фильтровавшим направлявшихся на север путников. Я се­бя чувствовал очень неуверенно: ведь пост связан рацией с Катманду, а оттуда в любой момент могли аннулировать ранее выданное разрешение.
Но все страхи рассеялись, когда я познакомился с капита­ном. Как все гуркхи, служившие в индийской армии, он говорил немного по-английски и был рад нечаянной возможности осве­жить свой словарь. Узнав, что я следую в Мустанг, он долго-долго изучал мою бумагу, потом сложил ее и торжественно за­явил, что гордится знакомством с человеком, которого любовь к чужой стране подвигла на такой длинный и нелегкий путь.
— Вы первое лицо, которому дали такое разрешение,— ска­зал он. И наивно добавил: — Должно быть, у вас большие свя­зи в Катманду, потому что обычно мы не позволяем иностран­цам углубляться в эту территорию.
Я тут же отрядил Калая за бутылкой лучшей ракши, и мы с капитаном провели приятнейший вечер в домике.
Наутро я заметил в углу кипу светло-бежевой одежды и со­образил, что это чубы — тибетские халаты того цвета, что носят кхампа. Ожидая, пока погонщики обуздают яков, я примерил одну из широких чуб на подкладке с голубыми отворотами и купил ее. С этого времени вплоть до возвращения в Катманду я носил только это платье. Делал я это не ради экзотики или вживания в «туземный образ», а потому, что быстро сообразил: чуба — наиболее удобная одежда для Гималаев, выверенная тысячелетним опытом.
Это при условии, что вы умеете завязывать узел зубами, дер­жа руки за спиной. Без упомянутого гимнастического упражне­ния одеяние попросту не будет на вас держаться.
На первый взгляд чуба похожа на домашний халат, сшитый с десятикратным запасом. Накидывая ее на плечи, вы видите, что она волочится по полу, рукава спадают до колен, а ворот­ник— до пояса. Но не поддавайтесь первому впечатлению: пу­тем ряда манипуляций вам удастся вернуть себе нормальный облик. Для этой цели надо координировать движения несколь­ких частей тела, а именно подбородка, локтей, бедер и рук. Су­ществуют вариации в зависимости от того, кем вы хотите вы­глядеть— амдо, кхампа, дропка или жителем Лхасы.
Прежде всего надо подхватить обе полы чубы и сложить их на спине двумя складками по лхасской моде (или тремя, как носят шерпы амдо). Придерживая складки одной рукой, вы бе­рете матерчатый пояс и, прижимая его локтями, оборачиваете вокруг талии. Позвольте напомнить, что во всех манипуляциях обе ладони глубоко спрятаны в длинных рукавах.
Ну а теперь, когда пояс завязан (если он действительно за­вязан), остается прижать подбородком к груди один отворот и заправить за пояс всю лишнюю материю, в результате чего во­круг талии образуется большой карман. Закатывайте правый ру­кав и — в путь-дорогу!
Вам стократно воздастся за все усилия замечательными ка­чествами чубы. Начнем с того, что вы можете отказаться от пер­чаток — длинные рукава прекрасно сохраняют тепло. Не нужна пижама — стоит вам развязать пояс, как готов удобный спальный мешок. Пошел дождь или снег — накидывайте широкий ворот­ник со спины на голову. Подоткнутые вокруг пояса полы избав­ляют от необходимости рассовывать по карманам мелкие вещи; ваше огниво (спичками в Тибете не пользуются) всегда на ме­сте, там же спокойно умещается молитвенная мельница, чесал­ка для ячьей шерсти и все остальное, что тибетцы держат при себе.
Если вы аристократ, то ни за что не станете закатывать рукава чубы, как бы уведомляя, что вам не требуется марать рук. В жару эти рукава легко откидываются на спину. Когда вам нужно сесть на лошадь, достаточно лишь развязать пояс — чуба вполне подходит для любой джигитовки.
Донельзя довольный своим приобретением, я вернулся к ме­сту, где Калай жарился на солнышке, а его помощник Канса гонялся с кастрюлей за яком — как обычно, они забыли уло­жить кухонную утварь.
Следующий этап нашего маршрута проходил по сухому кань­ону Кали-Гандака. Несмотря на близость реки, там почти сахарский климат. Тут, кстати, река меняет название и становится Тсангпо, то есть «Прозрачная»; этим именем тибетцы часто на­рекают свои реки вперемежку с «чу», что означает «вода».
Не многим чужеземцам довелось пройти этой дорогой. Пер­вым был безымянный индиец, о котором я рассказывал,— тот, что считал шаги по костяшкам четок. Вторым оказался любо­знательный японский монах Екай Кавагучи, отважившийся в 1898 году тайно проникнуть в Тибет через Мустанг. Ученый-эру­дит, он желал изучать буддизм в Лхасе, но в то время доступ в священный город был закрыт всем иностранцам. Кавагучи про­жил год в мустангском монастыре, потом направился в Долпо и в конце концов достиг цели. Пятьдесят четыре года спустя, в 1952 году, этим путем прошагал швейцарский геолог Тони Хаген, подробно исследовавший Непал. За шесть лет он покрыл 30 тысяч километров; побывал Хаген и в столице Мустанга Ло-Мантанге, оказавшись первым европейцем в этом городе.
После него Ло-Мантанг посетили австрийский альпинист Герберт Тихи и знаменитый итальянский профессор Джузеппе Туччи. Он провел в Ло-Мантанге всего один день, так что в его записях остались лишь отрывочные заметки.
Целый день нас подгонял жаркий ветер с юга. Наконец по­гонщики обрадовано загомонили — показался перевал Тайен, где предполагалась ночевка.
В палатках было довольно удобно, если не считать, что лю­бопытные ослы встречного каравана непременно желали знать, для чего натянуты веревки, и то и дело выдирали из земли ко­лышки. Приходилось вылезать и пинками нелюбезно отгонять их прочь.
Вторым — более существенным — неудобством были насеко­мые. Перевал Тайен расположен на высоте 3300 метров, здесь не водится ни мух, ни комаров, но мы захватили с собой из бо­лее теплых краев целый зоопарк паразитов. Таши, не останавли­ваясь, скреб себя. Заметив мой укоризненный взгляд, он на­ставительно сказал:

Всего десять дней прошло с момента выхода в путь, а я уже знал Таши почти как родного брата. Мы спали в одной палатке, постоянная помощь и взаимовыручка выковали между нами прочные узы дружбы. Мы частенько подтрунивали друг над дру­гом, ибо у всех тибетцев — будь то амдо, кхампа или жители Лхасы — необычайно развито чувство юмора. Особым объектом все новых и, должен признать, изобретательных шуток был мой нос.
Таши очень следил за своей внешностью и выглядел аккуратным даже в самые тяжелые моменты пути. Поскольку гарде­роб у нас был общий, я отказался от пуховых курток, пуловеров и анорак в пользу тибетской чубы, зато Таши облачился в эле­гантные парижские изделия. С двухдневной щетиной на подбо­родке, одетый в чубу, я походил на слугу богатого японского альпиниста мистера Таши. Таши обладал одной особенностью, ужасно интриговавшей меня. Каждый раз, как я говорил: «Думаю, мы будем там-то и там-то в шесть вечера», он поправлял: «Нет, в полшестого». И всегда оказывался прав, даже когда разница составляла че­тыре часа!
Но то, что случилось поутру, не мог предвидеть даже Таши. Гигантский кусок скалы, отколовшийся от каньона, рухнул в поток и уперся в противоположную стену, образовав как бы естественный мост. Блок был примерно стометровой высоты, так что преодолеть его на яках нечего было и думать. Пришлось изменить маршрут и двигаться через соседний перевал высотой 3750 метров. На вершине я бросил в пирамиду свой камень.
2014-07-19 18:44
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © sanaalar.ru
    Образовательные документы для студентов.