.RU

Ялом И. Д. Лечение от любви и другие психотерапевтические новеллы Пер с англ. А. Б. Фенько - 7

должны были доконать его, и я был уверен, что он тоже жаждет освобождения.
Я не мог точно предположить, что случится на этом сеансе, но у меня была странная уверенность, что все обернется к лучшему. На пользу пойдет любая информация. Любое столкновение с реаль­ностью должно помочь Тельме освободиться от ее фиксации на Мэтью. Независимо от глубины деформаций его характера — а я не сомневался, что перекос там значительный, — я был уверен, что в моем присутствии он не сделает ничего, что могло бы вселить в нее надежду на восстановление их связи.
После невероятно долгого молчания Тельма заявила, что ей нуж­но еще немного времени, чтобы подумать об этом.
— Пока, — сказала она, — я вижу больше минусов, чем плю­сов.
Я вздохнул и устроился поудобней на стуле. Я знал, что остав­шуюся часть сеанса Тельма проведет, сплетая свою нудную словес­ную паутину.
— К положительным сторонам можно отнести то, что доктор Ялом сможет сделать определенные непосредственные наблюдения.
Я вздохнул еще глубже. Все было даже хуже, чем обычно: она говорила обо мне в третьем лице. Я хотел было возмутиться тем, что она говорит обо мне так, как будто меня вообще нет в комна­те, — но не смог собраться с силами — она меня раздавила.
. Среди отрицательных сторон я могу назвать несколько воз­можностей. Во-первых, Ваш звонок может отдалить его от меня. У меня пока остается один или два шанса из ста, что он вернется. Ваш звонок сведет мои шансы к нулю или даже ниже.
Я определенно вышел из себя и мысленно восклицал: "Прош­ло восемь лет, Тельма, как ты не можешь понять? И потом, как твои шансы могут быть ниже нуля, идиотка?" Это действительно была моя последняя карта, и я начинал бояться, что она побьет ее. Но вслух я ничего не сказал.
— Его единственная мотивация участвовать в этом разговоре может быть профессиональной — помочь несчастной, которая слишком беспомощна, чтобы справиться со своей жизнью. В-тре­тьих...
О Господи! Она опять начала говорить списками! Я был не в силах это остановить.
— В-третьих, Мэтью, возможно, скажет правду, но его слова будут иметь покровительственный оттенок и на них сильно по­влияет присутствие доктора Ялома. Сомневаюсь, смогу ли я выдер­жать его покровительственный тон. В-четвертых, это поставит его в очень затруднительное и щекотливое положение в профессиональ­ном смысле. Он никогда не простит мне этого.
— Но, Тельма, он же терапевт. Он знает, что этот разговор не­обходим Вам, чтобы улучшить Ваше состояние. Если он такой ду­шевно чуткий человек, как Вы описываете его, то, несомненно, испытывает чувство огромной вины за Ваши страдания и будет только рад помочь.
Но Тельма была слишком увлечена развертыванием своего спис­ка, чтобы услышать мои слова.
— В-пятых, какую помощь я могла бы получить от этой встре­чи втроем? Нет почти ни одного шанса, что он скажет то, на что я все еще надеюсь. Для меня даже неважно, правда ли это, я просто хочу услышать, что он беспокоится обо мне. Если нет никакой надежды получить то, чего я хочу и в чем нуждаюсь, зачем подвер­гать себя дополнительной боли? Я и так сильно ранена. Зачем мне это? — Тельма поднялась со стула и подошла к окну.
Теперь я был глубоко озадачен. Тельма окончательно свихнулась и собиралась отвергнуть мою последнюю попытку помочь ей. Я не стал торопиться и подбирал слова очень тщательно.
— Лучший ответ на все вопросы, которые Вы задали, состоит в том, что разговор с Мэтью приблизит нас к правде. Вы ведь, бе­зусловно, хотите этого, не правда ли? — Она стояла ко мне спи­ной, но мне показалось, что я различил легкий утвердительный кивок. — Вы не можете продолжать жить ложью или иллюзией!
Помните, Тельма, Вы много раз задавали мне вопросы о моей теоретической ориентации. Я обычно не отвечал, потому что счи­тал, что разговор о терапевтических направлениях отвлек бы нас от более насущных тем. Но позвольте мне дать ответ сейчас. Возмож­но, мое единственное терапевтическое кредо состоит в том, что "не стоит жить, если не понимаешь, что с тобой происходит". При­глашение Мэтью в этот кабинет могло бы стать ключом к подлин­ному пониманию того, что с Вами происходило эти последние во­семь лет.
Мои слова немного успокоили Тельму. Она вернулась и села на стул.
— Все это так потрясло меня. У меня голова идет кругом. Поз­вольте мне подумать об этом еще неделю. Но вы должны обещать мне одну вещь: что Вы не станете звонить Мэтью без моего разре­шения.
Я пообещал ей, что не буду звонить Мэтью на следующей неде­ле, пока не поговорю с ней, и мы расстались. Я не собирался да­вать гарантии, что никогда не позвоню ему, но, к счастью, она на этом не настаивала.
На следующий сеанс Тельма явилась помолодевшей на десять лет, вышагивая пружинистой походкой. Она уложила волосы и вместо своих обычных синтетических слаксов или тренировочных штанов надела элегантную шерстяную юбку и чулки. Она сразу села и перешла к делу:
— Всю неделю я размышляла о встрече с Мэтью. Я еще раз взве­сила все плюсы и минусы и теперь полагаю, что Вы правы — мое состояние сейчас так ужасно, что, вероятно, ничто уже не может его ухудшить.
— Тельма, я этого не говорил. Я сказал, что...
Но Тельму не интересовали мои слова. Она перебила меня:
— Но Ваш план позвонить ему был не слишком удачным. Для него был бы шоком Ваш неожиданный звонок. Поэтому я решила сама позвонить ему, чтобы предупредить о Вашем звонке. Конечно, я не дозвонилась, но сообщила ему через автоответчик о Вашем предложении и попросила его перезвонить мне или Вам... И... и...
Тут она сделала паузу и с усмешкой наблюдала за возрастанием моего нетерпения.
Я был удивлен. Раньше я никогда не замечал в ней актерских замашек.
—И?
— Ну, Вы оказались догадливее, чем я ожидала. Впервые за во­семь лет он ответил на мой звонок, и у нас состоялся двадцатими­нутный дружеский разговор.
— Как Вы себя чувствовали, разговаривая с ним?
— Замечательно! Даже не могу выразить, как замечательно. Как будто мы только вчера с ним простились. Это был все тот же доб­рый, заботливый Мэтью. Он подробно расспрашивал обо мне. Он был обеспокоен моей депрессией. Был доволен, что я обратилась к Вам. Мы хорошо поговорили.
— Вы можете мне рассказать, что вы обсуждали?
— Боже, я не знаю, мы просто болтали.
— О прошлом? О настоящем?
— Знаете, это звучит по-идиотски, но я не помню!
— Вы можете вспомнить хоть что-нибудь? — На моем месте многие терапевты проинтерпретировали бы ее слова как отталки­вание меня. Наверное, мне следовало бы подождать, но я не мог. Мне было безумно любопытно! Тельма вообще не имела привыч­ки думать о том, что у меня тоже могут быть какие-то желания.
— Поверьте, я не пытаюсь ничего скрыть. Я просто не могу вспомнить. Я была слишком взволнована. О, да, он рассказал мне, что был женат, развелся и что у него было много хлопот с разводом.
— Но, главное — он готов прийти на нашу встречу. Знаете, за­бавно, но он даже проявил нетерпение — как будто это я его избе­гала. Я попросила его прийти в Ваш офис в мой обычный час на следующей неделе, но он попросил сделать это раньше. Раз уж мы решили так сделать, он хочет, чтобы это произошло как можно скорее. Полагаю, я чувствую то же самое.
Я предложил назначить встречу через два дня, и Тельма сказа­ла, что сообщит Мэтью. Вслед за этим мы еще раз проанализиро­вали ее телефонный разговор и составили план следующей встре­чи. Тельма так и не вспомнила всех деталей своего разговора, но она, по крайней мере, вспомнила, о чем они не говорили.
— С того самого момента, как я повесила трубку, я проклинаю себя за то, что струсила и не задала Мэтью два единственно важ­ных для меня вопроса. Во-первых, что на самом деле произошло восемь лет назад? Почему ты порвал со мной? Почему ты молчал все это время? И, во-вторых, как ты на самом деле относишься ко мне теперь?
— Давайте договоримся, что после нашей встречи втроем Вам не придется проклинать себя за что-то, о чем Вы не спросили. Я обещаю помочь Вам задать все те вопросы, которые Вы хотите за­дать, все вопросы, которые помогут Вам избавиться от власти Мэ­тью. Это будет моей главной задачей на предстоящей встрече.
В оставшееся время Тельма повторила много старого материа­ла: она говорила о своих чувствах к Мэтью, о том, что это не было переносом, о том, что Мэтью подарил ей лучшие минуты в ее жиз­ни. Мне показалось, что она бубнила, не переставая, все время отклоняясь в разные стороны, причем с таким видом, будто рас­сказывала мне все это впервые. Я осознал, как мало она измени­лась и как много зависит от драматических событий, которые про­изойдут на следующем сеансе.
Тельма пришла на двадцать минут раньше. В то утро я занимал­ся корреспонденцией и пару раз видел ее в приемной, когда сове­щался со своей секретаршей. Она была в привлекательном ярко-синем трикотажном платье — довольно смелый наряд для семидесятилетней женщины, но я подумал, что это был удачный выбор. Позже, пригласив ее в кабинет, я сделал ей комплимент, и она призналась мне по секрету, приложив палец к губам, что поч­ти целую неделю ходила по магазинам, чтобы подобрать платье. Это было первое новое платье, которое она купила за восемь лет. По­правляя помаду на губах, она сказала, что Мэтью придет с минуты на минуту, точно вовремя. Он сказал ей, что не хочет провести слишком много времени в приемной, чтобы избежать столкнове­ния с коллегами, которые могут проходить мимо. Я не мог осуж­дать его за это.
Внезапно она замолчала. Я оставил дверь приоткрытой, и мы смогли услышать, что Мэтью пришел и разговаривает с моей сек­ретаршей.
— Я ходил сюда на лекции, когда отделение находилось в ста­ром здании... Когда вы переехали? Мне так нравится легкая, воз­душная атмосфера этого здания, а Вам?
Тельма приложила руку к груди, как бы пытаясь успокоить бью­щееся сердце, и прошептала:
— Видите? Видите, с какой естественностью проявляется его внимание?
Мэтью вошел. Даже если он и был поражен тем, как она поста­рела, его добродушная мальчишеская улыбка этого не выдала. Он оказался старше, чем я предполагал, возможно, немного за сорок, и был консервативно, не по-калифорнийски одет в костюм-трой­ку. В остальном он был таким, как его описала Тельма — строй­ным, загорелым, с усами.
Я был готов к его непосредственности и любезности, поэтому они не произвели на меня особого впечатления. (Социопаты всег­да умеют подать себя, подумал я.) Я начал с того, что кратко по­благодарил его за приход.
Он сразу ответил:
— Я ждал подобного сеанса многие годы. Это я должен благо­дарить Вас за то, что помогли ему состояться. Кроме того, я давно слежу за Вашими работами. Для меня большая честь познакомить­ся с Вами.
Он не лишен обаяния, подумал я, но мне не хотелось отвлекаться на профессиональный разговор с Мэтью; в течение этого часа са­мое лучшее для меня было держаться в тени и передать инициати­ву Тельме и Мэтью. Я вернулся к теме сеанса:
— Сегодня мы должны о многом поговорить. С чего начнем? Тельма начала:
— Странно, я же не увеличивала дозу своих лекарств. — Она повернулась к Мэтью. — Я все еще на антидепрессантах. Прошло восемь лет — Господи, восемь лет, трудно поверить! За эти годы я, наверное, перепробовала восемь новых препаратов, и ни один из них не помогает. Но интересно, что сегодня все побочные эффекты проявляются сильнее. У меня так пересохло во рту, что трудно го­ворить. С чего бы это? Может быть, это стресс усиливает побоч­ные эффекты?
Тельма продолжала перескакивать с одного на другое, расходуя драгоценные минуты нашего времени на вступления к вступлени­ям. Я стоял перед дилеммой: в обычной ситуации я попытался бы объяснить ей последствия ее уклончивости. Например, я мог бы сказать, что она подчеркивает свою ранимость, что заранее огра­ничивает возможности открытого обсуждения, к которому она стре­милась. Или что она пригласила сюда Мэтью, чтобы спокойно поговорить, а вместо этого сразу же заставляет его чувствовать себя виноватым, напоминая ему, что с тех пор, как он покинул ее, она принимает антидепрессанты.
Но такие интерпретации превратили бы большую часть нашего времени в обычный сеанс индивидуальной терапии — то есть как раз в то, чего никто из нас не хотел. Кроме того, если я выскажу хоть малейшую критику в адрес ее поведения, она почувствует себя униженной и никогда не простит мне этого.
В этот час слишком многое было поставлено на карту. Я не мог допустить, чтобы Тельма упустила свою последнюю попытку из-за бесполезных метаний. Для нее это был шанс задать те вопросы, которые мучили ее восемь лет. Это был ее шанс получить свободу.
— Можно мне прервать Вас на минуту, Тельма? Я бы хотел, если вы оба не возражаете, взять на себя сегодня роль председателя и следить за тем, чтобы мы придерживались регламента. Можем мы уделить пару минут утверждению повестки дня?
Наступило короткое молчание, которое нарушил Мэтью.
— Я здесь для того, чтобы помочь Тельме. Я знаю, что она пе­реживает трудный период, и знаю, что несу ответственность за это. Я постараюсь как можно откровеннее ответить на все вопросы.
Это был прекрасный намек для Тельмы. Я бросил на нее обод­ряющий взгляд. Она поймала его и начала говорить:
— Нет ничего хуже, чем чувствовать себя покинутой, чувство­вать, что ты абсолютно одинока в мире. Когда я была маленькой, одной из моих любимых книг — я обычно брала их в Линкольн Парк в Вашингтоне и читала, сидя на скамейке, — была... — Тут я бросил на Тельму самый злобный взгляд, на какой только был спо­собен. Она поняла.
— Я вернусь к делу. Мне кажется, основной вопрос, который меня волнует, — она медленно и осторожно повернулась к Мэ­тью, — что ты чувствуешь ко мне?
Умница! Я одобрительно улыбнулся ей.
Ответ Мэтью заставил меня задохнуться. Он посмотрел ей пря­мо в глаза и сказал:
— Я думал о тебе каждый день все эти восемь лет! Я беспокоил­ся за тебя. Я очень беспокоился. Я хочу быть в курсе того, что про­исходит с тобой. Мне бы хотелось иметь возможность каким-то образом встречаться с тобой каждые несколько месяцев, чтобы я мог поглядеть на тебя. Я не хочу, чтобы ты бросала меня.
— Но тогда, — спросила Тельма, — почему же ты молчал все эти годы?
— Иногда молчание лучше всего выражает любовь. Тельма покачала головой.
— Это похоже на один из твоих дзэнских коанов, которые я никогда не могла понять. Мэтью продолжал:
— Всякий раз, когда я пытался поговорить с тобой, становилось только хуже. Ты требовала от меня все больше и больше, пока уже не осталось ничего, что я мог бы дать тебе. Ты звонила мне по две­надцать раз на дню. Ты снова и снова появлялась в моей прием­ной. Потом, после того, как ты попыталась покончить с собой, я понял, — и мой терапевт согласился с этим — что лучше всего полностью порвать с тобой.
Слова Мэтью удивительно напоминали ту сцену, которую Тель­ма разыграла на нашем психодраматическом сеансе.
— Но, — заметила Тельма, — вполне естественно, что человек чувствует себя покинутым, когда что-то важное так внезапно ис­чезает.
Мэтью понимающе кивнул Тельме и ненадолго взял ее за руку. Затем он обернулся ко мне.
— Я думаю, Вам необходимо точно знать, что произошло восемь лет назад. Я сейчас говорю с Вами, а не с Тельмой, потому что уже рассказывал ей эту историю, и не один раз. — Он повернулся к ней. — Извини, что тебе придется выслушать это еще раз, Тельма.
Затем Мэтью с непринужденным видом повернулся ко мне и начал:
— Это нелегко для меня. Но лучше всего просто рассказать все, как было. Восемь лет назад, примерно через год после окончания обучения, у меня был серьезный психотический срыв. В то время я был сильно увлечен буддизмом и практиковал випрассану — это форма буддийской медитации... — когда Мэтью увидел, что я кивнул, он прервал рассказ. — Вы, кажется, знакомы с этим. Мне было бы очень интересно узнать Ваше мнение, но сегодня, я полагаю, лучше продолжать... Я проводил випрассану в течение трех или четырех часов в день. Я собирался стать буддийским монахом и ездил в Индию для тридцатидневной уединенной медитации в Игапури, небольшой деревне к северу от Бомбея. Режим оказался слишком суровым для меня — полное молчание, полная изоляция, занятия медитацией по четырнадцать часов в день — я начал утра­чивать границы своего эго. К третьей неделе у меня начались гал­люцинации, и я вообразил, что способен видеть сквозь стены и получать полный доступ к своим предыдущим и следующим жиз­ням. Монахи отвезли меня в Бомбей, доктор-индус прописал мне антипсихотические препараты и позвонил моему брату, чтобы тот прилетел в Индию и забрал меня. Четыре недели я провел в боль­нице в Лос-Анжелесе. После того как меня выписали, я сразу же вернулся в Сан-Франциско и на следующий день абсолютно слу­чайно встретил на Юнион Сквер Тельму.
— Я все еще был в очень расстроенном состоянии сознания. Буддийские доктрины превратились в мой собственный бред, я верил, что нахожусь в состоянии единства с миром. Я был рад встре­титься с Тельмой, — с
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © sanaalar.ru
    Образовательные документы для студентов.