.RU
Карта сайта

Исторический генезис чистой эстетики[1]. Эссенциалистский[2] анализ и иллюзия абсолютного (пер с фр. Ю. В. Марковой)версия для печати (14222) «‹ ›»

Исторический генезис чистой эстетики[1]. Эссенциалистский[2] анализ и иллюзия абсолютного
(пер. с фр. Ю.В. Марковой)версия для печати (14222) « ‹ – › »
Множество ответов на вопрос о специфике произведения искусства, предлагавшихся в разное время философами, интересно не столько тем, что большинство из них делает акцент на его нефункциональности, незаинтересованности [3], безвозмездности и т.п. [I], сколько общим стремлением (за исключением, быть может, Витгенштейна) уловить его трансисторическую или внеисторическую сущность. Полагая в качестве объекта мышления свой собственный опыт, то есть опыт образованного человека определенного общества, и отказываясь при этом от изучения историчности как своей рефлексии, так и объекта, к которому она применяется, чистый мыслитель чистого опыта произведения искусства, сам того не осознавая, полагает в качестве трансисторической нормы любого художественного восприятия специфический тип опыта. Этот опыт в своих на первый взгляд индивидуальных проявлениях (и чувство единичности, несомненно, сильно влияет на повышение его ценности) есть возникший в ходе исторической инновации институт [4]. Его историческую необходимость и смысл существования мы можем восстановить лишь с помощью исторического анализа. Только исторический анализ способен объяснить одновременно и природу, и видимость универсальности чистого опыта произведения искусства, которую он создает у тех, кто его наивно переживает, начиная с философов, подвергающих его анализу и забывающих о социальных условиях его возможности.
Постижение специфической формы отношения к произведению искусства, которой является моментальное понимание знакомого, предполагает определенное представление о самом аналитике. Это представление не может довольствоваться ни простым феноменологическим анализом опыта переживания произведения искусства (в той мере, в какой этот опыт обосновывается активным забвением истории, продуктом которой он является), ни анализом языка, обычно используемого для его выражения (в той мере, в какой сам язык является историческим продуктом процесса деисторизации). Там, где Дюркгейм говорил: “Бессознательное — это история”, — можно было бы сказать: “Априори [5] — это история”. Лишь мобилизуя все ресурсы социальных наук, можно реализовать до конца этот своеобразный исторический подход к трансцендентальному проекту, состоящему в новом присвоении (посредством исторического анамнеза) результатов всей исторической работы, продуктом которой в каждый момент времени является сознание. В нашем случае речь идет о диспозициях и классификационных схемах, обусловливающих эстетический опыт в той форме, в какой его наивно описывает эссенциалистский анализ.
Рефлективный анализ забывает, что, хотя взгляд любителя искусства XX века воспринимает самого себя как природный дар, он является продуктом истории. С точки зрения филогенеза чистый взгляд, способный воспринимать произведение искусства так, как оно того требует, то есть в-себе-и-для-себя [6], как форму, а не как функцию, неотделим от появления производителей, направляемых чисто художественным влечением, неотделимым от возникновения автономного художественного поля, способного установить и навязать свои собственные цели в противовес внешним требованиям. С точки зрения онтогенеза такой взгляд связан с очень специфическими условиями присвоения социальных навыков, такими, как частое посещение музеев в раннем возрасте и длительное обучение и skholП, которую оно предполагает. Заметим по ходу, что эссенциалистский анализ, обходящий молчанием эти условия и универсализирующий частный случай, неявным образом устанавливает в качестве всеобщей нормы любой практики, претендующей на статус эстетической, специфические характеристики опыта, являющегося результатом привилегии, то есть исключительных условий формирования.
То, что схватывает неисторический анализ произведения искусства и эстетического опыта в действительности, есть институт, существующий в некотором смысле дважды: в вещах и в головах. В вещах — в форме художественного поля, относительно автономного социального универсума, продукта длительного процесса становления. В умах — в форме диспозиций, возникших в процессе того самого движения, в ходе которого сформировалось поле, к каковому они непосредственно подогнаны. Когда вещи и умы (или сознания) напрямую согласованы, то есть когда взгляд является продуктом поля, с которым он соотносится, тогда данное поле со всеми его продуктами непосредственно воспринимается этим взглядом как наделенное смыслом и ценностью. При этом все кажется настолько понятным, что для возникновения совершенно экстраординарного вопроса об основаниях ценности произведения искусства, которая полагается как нечто само собой разумеющееся (taken for granted), необходим опыт, являющийся совершенно исключительным для образованного человека, в то время как он совершенно обычен (как показывает эмпирическое исследование) [II] для всех тех, у кого не было случая или возможностей для приобретения диспозиций, объективно требуемых произведением искусства. Например, опыт Артура Данто, который после посещения выставки “коробок Брилло” Энди Уорхола в “Stable Gallery” открывает произвольный (или, как сказал бы Лейбниц, ex instituto) характер навязывания ценности, производящегося полем посредством проведения выставки в месте, одновременно освященном и освящающем [7].
Опыт произведения искусства как объекта, непосредственно наделенного смыслом и ценностью, есть результат согласования двух моментов одного и того же исторического института: культурного габитуса и художественного поля. Эти моменты взаимно обусловливают друг друга. Поскольку произведение искусства существует как таковое, то есть как символический объект, наделенный смыслом и ценностью, только когда его воспринимают зрители, обладающие неявно требуемыми эстетическими диспозициями и компетенцией, постольку именно эстетический взгляд конституирует произведение искусства как таковое. Это верно при условии, что эстетический взгляд может это делать только в той мере, в какой он сам является продуктом тесного знакомства с произведениями искусства [III]. Описанный замкнутый круг, круг веры и священного, характерен для всех остальных институтов, способных функционировать лишь в том случае, если они одновременно имеют основание как в объективности социальной игры, так и в диспозициях, побуждающих включиться в игру и интересоваться ею. Музеи могли бы написать на своих фронтонах: “Не любитель искусства — да не войдет”, хотя им нет нужды это делать, настолько это считается само собой разумеющимся. Игра производит illusio и привязанность к игре опытного игрока, наделенного чувством игры, который, обладая привычкой к игре (ведь он сам порожден игрой), играет в нее и посредством этого ее воспроизводит. Художественное поле в ходе своего собственного функционирования производит эстетические диспозиции, без которых оно не могло бы существовать. Оно постоянно воспроизводит интерес к игре и веру в ценность ее ставок, особенно с помощью конкуренции, противопоставляющей всех ее агентов. Дабы представить эту коллективную работу и бесчисленные акты делегирования символической власти, добровольного или навязанного признания, создающего резервуар доверия, из коего питаются создатели фетишей, достаточно указать на отношение между различными авангардистскими критическими точками зрения, освящающими себя посредством освящения произведений, в которых образованные любители или даже наиболее продвинутые конкуренты с трудом могут распознать священную ценность. Коротко говоря, вопрос о смысле и ценности произведения искусства как вопрос о специфике эстетического суждения [8], а с ним и все великие проблемы философской эстетики могут быть решены лишь посредством обращения к социальной истории поля и одновременно к социологии условий конституирования специфических эстетических диспозиций, требуемых полем на каждом из этапов своего развития.
Генезис художественного поля и изобретение чистого взгляда
Благодаря чему произведение искусства является произведением искусства, а не объектом мира или простым инструментом? Что делает художника именно художником, а не ремесленником или любителем рисования? Благодаря чему выставленный в музее писсуар или сушилка для бутылок становится художественным объектом? Потому ли, что они подписаны Дюшаном, признанным художником, именно художником, а не продавцом вин или сантехником? Но не означает ли такой ответ всего лишь переход от одного фетиша (произведение искусства) к другому — “фетишу имени мастера”, о котором говорил Беньямин? Другими словами, кто производит “творца” как признанного производителя фетишей? И что придает магическую или, если хотите, онтологическую силу его имени, известность которого есть мера притязания агента на существование в качестве художника, а также факту установления авторства, которое, как и фирменный знак большого кутюрье, увеличивает стоимость соответствующего объекта (что и служит ставкой во всех войнах по атрибуции и основанием власти экспертов)? Что является последним основанием эффекта бренда, или номинации, или теории? Теории — слова, здесь особенно уместного, поскольку речь идет о способности видеть (theorein) и навязывать свое видение, которая, вводя различие, деление и разделение, производит священное.
Эти вопросы по своему порядку совершенно аналогичны тем, что задавал Мосс в своем “Наброске общей теории магии”, когда изучал принципы эффективности магии. Он был вынужден перейти от инструментов, используемых колдуньей, к самой колдунье, а от нее — к вере ее клиентов, и так постепенно — ко всему социальному универсуму, в котором производится магия. Однако в бесконечном движении к первопричине и последнему основанию ценности произведения искусства необходимо все-таки остановиться. Чтобы объяснить это своего рода чудо пресуществления, лежащее в основании произведения искусства и грубо напоминающее о себе, когда о нем уже все забыли (как в превращениях а-ля Дюшан), необходимо заменить онтологический вопрос историческим вопросом о генезисе универсума, в лоне которого производится и бесконечно воспроизводится, посредством поистине creatio continua [9], ценность произведения искусства, то есть вопросом о художественном поле.
Философский анализ сущности лишь регистрирует продукт реального анализа сущности. Этот последний осуществляется в объективной действительности самой историей в процессе автономизации, в котором и с помощью которого постепенно формируется художественное поле, возникают его агенты (художники, критики, историографы, хранители и др.), категории и понятия (жанры, манеры, эпохи, стили и др.), технические приемы, свойственные этому пространству. Понятия, ставшие столь очевидными и банальными, как, например, понятие художника или “творца”, равно как и все слова, их обозначающие и определяющие, являются продуктом длительной и медленной исторической работы. Именно это часто забывают сами историки искусства. Исследуя появление фигуры художника в современном понимании значения этого определения, они все равно попадают в ловушку “эссенциалистского мышления”, которому внутренне присущ совершенно внеисторический подход к понятиям, возникшим в ходе истории, то есть принадлежащим каждое своей эпохе [10]. Историки искусства не ставят вопрос о том, что неявным образом заложено в современном концепте художника и, особенно, в профессиональной идеологии божественного “творца”, формировавшейся в течение всего XIX века. Кроме того, они следуют очевидности объекта, концентрируя внимание на художнике (а в других областях — писателе, философе, ученом), а не на художественном поле, продуктом которого является художник, социально определенный как “творец”. В силу этого историки искусства не могут заменить традиционные вопросы о месте и моменте появления фигуры художника (противопоставляемого ремесленнику) вопросом об экономических и социальных условиях конституирования художественного поля, основанного на вере в квазимагические силы, признаваемые за современным художником на наиболее продвинутых этапах становления этого поля.
Речь не идет о том, чтобы посредством простой и немного наивной инверсии изгонять то, что Беньямин называл “фетишем имени мастера”. Хотим мы того или нет, но имя мастера является фетишем. Речь идет о том, чтобы описать постепенное возникновение совокупности социальных условий, которые делают возможным существование фигуры художника как производителя такого фетиша, каким является произведение искусства. Иными словами, надо было бы описать становление художественного поля (в которое включены и те, кто его анализирует, начиная с самих историков искусства, пусть и наиболее критичных) как места, где производится и непрерывно воспроизводится вера в ценность искусства и в способность художника создавать эту ценность. Это приводит к анализу не только признаков автономии художника, раскрываемых в ходе исследования контрактов, таких, как появление подписи, утверждение специфической компетенции художника и в случаях конфликта — обращение к мнению равных. Анализу следует подвергнуть и знаки автономии поля — возникновение комплекса специфических институций, являющихся условием функционирования экономики культурных товаров. К таким условиям относятся, во-первых, выставочные залы, галереи, музеи. Во-вторых, речь идет об инстанциях посвящения — академиях, салонах и премиях. В-третьих, отметим инстанции воспроизводства производителей и потребителей — такие, как художественные школы и курсы. Наконец, в-четвертых, следует упомянуть специализированных агентов (продавцов, критиков, историков искусства, коллекционеров), наделенных диспозициями, объективно требуемыми полем, и специфическими категориями восприятия и оценки, которые несводимы к тем, что находятся в повседневном обращении, и которые способны навязать специфический способ измерения ценности художника и его продуктов. Пока живопись оценивается в единицах площади и времени, затраченного на работу, или с точки зрения качества и цены использованных материалов, будь то золото или голубой ультрамарин, художник существенно не отличается от маляра. Поэтому одним из наиболее важных изобретений, сопровождающих возникновение специфического поля, несомненно, является создание художественного языка. В первую очередь, это способ называть самого художника, говорить о нем, о природе его работы и о способах вознаграждения за нее, благодаря чему вырабатывается автономное определение собственно художественной ценности, несводимой в таковом ее качестве к исключительно экономической стоимости. Одновременно, в соответствии с той же логикой, художественный язык есть способ говорить о самой живописи и живописной технике, используя приспособленные для этого слова, часто пары прилагательных, позволяющие рассказывать об искусстве (manifattura) и даже об особенной манере художника, которая получает свое социальное существование благодаря наименованию. Подобно этому, дискурс прославления, особенно жизнеописание, играет решающую роль, и не столько тем, что биография рассказывает о художнике и его работе, сколько тем, что она делает из него памятный персонаж, столь же достойный исторического повествования, как и государственные деятели и поэты. Известно, что облагораживающие аналогии ut pictura poe-sis способствуют (настолько, что даже иногда оказываются препятствием) укреплению мнения о несводимости живописи к ее контексту. Генетическая социология должна была бы ввести в свою модель практики самих производителей, их притязание на право быть единственными судьями художественного производства и право самим производить критерии восприятия и оценивания своей продукции. Одновременно с этим социологии надлежало бы учесть воздействие, которое оказывает на художников и их представления о самих себе и своих продуктах, а посредством этого и на само производство, образ их самих и их деятельности. Я имею в виду образ, получаемый ими от других агентов, вовлеченных в поле, то есть других художников, но также и от критиков, клиентов, спонсоров, коллекционеров... (Например, можно предположить, что интерес, который некоторые коллекционеры со времен Кватроченто стали проявлять к эскизам и карандашным наброскам, мог только способствовать усилению чувства собственного достоинства, возникающего у художника.)
Таким образом, по мере становления поля как такового “субъектом” производства художественного объекта, его ценности и смысла, становится не единичный производитель объекта в его материальности, а совокупность агентов, производящих объекты, считающиеся художественными. При этом не суть важно, великие это агенты или нет, известные [cОlПbres] (прославленные [cОlПbrОs]) или безвестные. В анализ необходимо включить и критиков всех мастей, формирующих поле наравне с художниками, коллекционеров, посредников, хранителей... То есть всех тех, кто частично связан с искусством, живет для искусства, а также с искусства (в разной мере), кто противостоит друг другу в борьбе за определение способа видения мира вообще и мира искусства в частности, и самим фактом этой борьбы способствует производству ценности искусства и самого художника.
2014-07-19 18:44
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © sanaalar.ru
    Образовательные документы для студентов.