.RU
Карта сайта

Глава 24 - Дэн Симмонс Лето ночи Ночь (Night) 1 Уэйну, который был там, когда это все случилось

Глава 24



Майку нужно было пойти на кладбище. Но так как ни за что на свете он решился бы отправиться туда одному, то он попытался убедить мать в том, что им следует отнести цветы на могилу дедушке. Как раз на следующий день у отца начиналась неделя работы в ночную смену, поэтому воскресенье было вполне подходящим для подобного мероприятия днем.

Майк чувствовал себя подонком, читая дневник Мемо и пряча его под одеяло каждый раз, когда мама заглядывала к нему. Но это же была бабушкина идея, не так ли?

Тетрадь оказалась толстым, переплетенным в кожу блокнотом, и была заполнена ежедневными бабушкиными записями почти за три года, с декабря 1916 по конец 1919 года. Они и подсказали Майку то, что он хотел узнать.

На фотографии было написано «Уильям Кэмпбелл Филипс», и это имя упоминалось с лета 1916 года. Очевидно этот Филипс был одноклассником Мемо… Скорее даже ее школьным вздыхателем. Тут Майк даже прервал чтение, с трудом представляя бабушку в качестве школьницы.

Филипс закончил школу в том же, 1904 году, что и бабушка. Но она уехала учиться в школу бизнеса в Чикаго, где, как знал по семейным преданиям Майк, она однажды и встретила дедушку в кафе автомате на Медисон Стрит, а Уильям Кэмпбелл Филипс очевидно поступил в расположенный через дорогу Джубили Колледж и стал учиться на преподавателя. Потом, насколько Майк понял из каллиграфических записей бабушки, он работал учителем в Старом Централе. В то время, в 1910 году, Мемо уже вернулась из Чикаго, причем будучи женой и матерью.

Но, согласно осторожным заметкам в дневнике за 1916 год, Филипс не прекратил демонстрировать знаки своего внимания. Несколько раз он с различными подарками заглядывал домой к бабушке, причем именно тогда, когда дедушка был занят работой на элеваторе. Видимо он посылал письма, хотя в дневнике не упоминалось их содержание, но Майк догадался об этом. Мемо сожгла их.

Одна запись просто покорила Майка.

29 июля 1917 года.

Сегодня встретила этого гнусного мистера Филипса, когда ходила в Базар с Катриной и Элоизой. Я помню Уильяма Кэмпбела спокойным и добрым мальчиком. Он мало говорил и только наблюдал мир темными, глубокими глазами, но теперь он очень изменился. Катрина подтвердила это. Матери говорили директору о жестоком характере мистера Филипса. Он сечет детей даже при самых малых провинностях. Ужасно рада, что маленький Джон еще несколько лет не будет у него учиться.

Обращение этого джентльмена еще более разочаровывающее. Сегодня он настоял на том, чтобы вступить со мной в беседу несмотря на явное мое нежелание. Я уже давно объявила мистеру Филипсу, что никакие светские контакты между нами невозможны до тех пор, пока он будет вести себя неподобающим образом. Мои слова не возымели успеха.

Райан полагает все это шуткой. Видимо, многие в городе еще считают Уильяма Кэмпбела маменьким сынком, не представляющим ни для кого угрозы. Разумеется, я никогда не читала Райану писем, которые я сожгла.

Майк наткнулся на еще одну интересную запись от конца октября того же года.

27 октября.

Как только люди немного отдохнули от тяжелой летней страды, все разговоры обратились на мистера Филипсу, школьного учителя, зачисленного в действующую армию.

Сначала это посчитали шуткой джентльмена, которому почти тридцать лет, но вчера он вернулся из Пеории в дом своей матери, уже облаченный в мундир. Катрина говорит, что он выглядит в нем неплохо, но она также добавила, что есть слух о том, что этот человек пошел в армию потому что ему грозило увольнение. С тех пор как родители мальчика Каттона обратились в Школьный Совет с жалобой на применение преподавателем силы – Томми Каттон из за него несколько дней пролежал в больнице в Оук Хилле, хоть мистер Филипс и утверждает что тот просто упал с лестницы – с тех пор стали жаловаться и многие другие родители.

В общем, какова бы ни были причина, он сделал достойный выбор. Райан говорит, что он зашел бы к нам, если б не Джон, Катрина и Райан младший.

И еще от 9 ноября 1917 года.

Сегодня сюда приходил мистер Филипс. Я не могу писать о том, что последовало во время этого визита, но я всегда буду благодарна тому мороженщику, который заглянул к нам через несколько минут после прибытия учителя. В противном случае… Он утверждает, что вернется за мной. Этот человек невежа, он не чтит ни те клятвы, которые я дала пред алтарем, ни то, что я мать троих маленьких детей.

Все говорят о том, как он хорошо выглядит в мундире. Я этого не нашла: слишком патетично, всего лишь мальчишка в мешковатой форме.

Надеюсь, что он никогда не вернется.

И наконец последняя запись о нем. 27 апреля 1918 года.

Весь город собрался на похороны мистера Уильяма Кэмпбела Филипса. Я не смогла пойти из за головной боли.

Райан говорит, что Армия собиралась похоронить его вместе с другими павшими в боях на американском кладбище во Франции. Но его мать настояла на том, чтобы тело перевезли в Америку и похоронили дома.

Его последнее письмо ко мне пришло уже после его смерти. Я совершила ошибку прочитав его, но сделала это, думаю, не из сентиментальных побуждений. Он писал когда лежал во французском госпитале, еще не зная, что инфлюэнца довершит то, что начала немецкая пуля. В письме он писал, что за время пребывания в окопах его решение только окрепло, и что ничего не остановит его перед тем, чтобы вернуться и получить меня. Это его слова «получить».

Но что то все таки остановило его.

Моя головная боль сегодня была просто невыносима. Мне нужно отдохнуть. Я больше никогда не упомяну об этом несчастном, одержимом человеке.

Могила дедушки находилась в самом начале кладбище Кэлвери, слева от калитки сторожа и примерно в трех рядах от нее. Здесь покоились все О'Рурки и О'Рейли, и еще было место и для родителей Майка и для него самого и сестер, где их тела найдут упокоение после смерти.

Они положили на могилу цветы и молча помолились. Потом, когда остальные стали приводить в порядок окружающее место и выпалывать сорняки, Майк быстро прошел по рядам.

Ему не нужно было читать надписи на надгробиях, многие из них он знал, хотя главным подспорьем служили крошечные флажки, которые скауты установили на могилах ветеранов в День Памяти. Теперь флажки уже выцвели, цвета полиняли от затяжных дождей и яростного солнца, но большинство флажков было в целости, отмечая могилы солдат. Солдат здесь лежало много.

Могила Филипса располагалась в противоположном конце кладбища. Надпись гласила: УИЛЬЯМ КЭМПБЕЛ ФИЛИПС. 9 АВГУСТА 1888 – 3 МАРТА 1918.

ОН ПОГИБ РАДИ ТОГО, ЧТОБЫ ЖИЛА ДЕМОКРАТИЯ.

Земля на могиле была странно разворошена, будто кто то недавно здесь все раскопал, рассердился и в бешенстве раскидал землю. Поблизости виднелось несколько концентрических окружностей, примерно восемнадцати дюймов в диаметре, где разрыхленная земля, казалось, углубляется внутрь.

Родители Майка окликнули его уже со стоянки у заднего забора. Он бегом кинулся к ним.

Отец Каванаг был рад видеть Майка.

– Майкл, Расти совершенно неправильно произносит латинские фразы, даже когда читает их по книге, – пожаловался священник. – Угощайся, бери еще пирожное.

Аппетит еще не вернулся к Майку, но пирожное он все таки взял.

– Мне нужна помощь, отец Каванаг, – произнес он между двумя глотками. – Ваша помощь.

– Пожалуйста, Майкл, – сказал его собеседник. – Все, что угодно.

Майк набрал в грудь побольше воздуха и начал рассказывать свою историю. Сделать это он решил еще в дни своей болезни, во время одного из моментов просветления, но сейчас, начав говорить, сам почувствовал, как странно это все звучит. Но он продолжал говорить.

Когда Майк закончил, повисло молчание. Отец Каванаг внимательно смотрел на него из под насупленных бровей. На щеках у него явственно проступала щетина.

– Майкл, ты это серьезно? Не валяешь дурака, а?

Майк изумленно воззрился на священника.

– Нет, вижу что нет. – Отец Каванаг испустил глубокий вздох. – Итак, ты думаешь, что ты видел призрак этого солдата…

– Нет, – энергично заговорил Майк, – нет, я не думаю, что ЭТО было привидение. Я видел, как он облокачивался на сетку окна. ЭТО было… Твердое.

Отец Каванаг кивнул, все еще не спуская внимательных глаз с Майка. – Но это едва ли могло быть неким Уильямом Кэмпбелом… Как его… – Филипс.

– Уильямом Кэмпбелом Филипсом. Едва ли это мог быть он, спустя сорок два года после… То есть мы говорим либо о призраке, либо о каком то бесплотном видении. Правильно?

Теперь пришла очередь Майка кивать.

– И что ты хочешь, чтобы я сделал, Майкл? – Обряд экзорсизма, отец. Я читал об этом и… Священник молча покачал головой. Затем заговорил:

– Майкл, Майкл… Экзорсизм это обряд из средневековья, своего рода народное колдовство с целью изгнания дьявола. В те времена каждый считал все болезни, от насморка до пролежней, насланными дьяволами. Ты же не думаешь, что… Это видение, которое явилось тебе во время болезни от дьявола, не так ли?

Майк не стал уточнять, когда именно он видел призрак Солдата.

– Не знаю, – честно признался он. – Я только знаю, что он приходит за Мемо и думаю, что вы можете нам помочь. Вы пойдете со мной на кладбище?

Отец Каванаг нахмурился.

– Кладбище Кэлвери это святая земля, Майкл. И я не так уж много могу сделать там, кроме того, что уже сделано. Усопшие там покоятся в мире.

– Но экзорсизм…

– Экзорсизм означает изгнание дьявола из тела или из места, которым он овладел, – прервал его священник. – Ты же не предполагаешь, что дух этого солдата обитает в теле твоей бабушки или в вашем доме, не так ли?

Майк заколебался.

– Нет, но…

– И экзорсизм используется против демонических сил, а не против призраков. Тебе известно, что мы молимся за мертвых, да, Майкл? И мы не разделяем языческие верования первобытных племен в то, что души усопших это злые духи… И их следует избегать.

Майк снова сконфуженно покачал головой.

– Но вы все таки сходите со мной на кладбище, отец? – Майк чувствовал что это очень важно, хоть и сам не знал почему.

– Конечно. Можем поехать прямо сейчас.

Майк бросил взгляд в сторону окна. Пока они сидели в ректорской, стало уже почти темно.

– Нет, я хотел сказать завтра, отец.

– Завтра я должен уехать сразу после ранней мессы, чтобы встретиться с одним своим другом – иезуитом в Пеории, – ответил священник. – И вернусь довольно поздно. А во вторник и среду мне нужно быть в соборе св. Марии. Это дело может подождать до четверга?

Майк задумчиво пожевал губу.

– Тогда давайте поедем сейчас, – решительно сказал он. Было еще светло. – Вы могли бы взять с собой что нибудь?

Отец Каванаг на минуту застыл на месте, с руками наполовину засунутыми в рукава ветровки.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, знаете, например распятие. Или еще лучше, гостью, которая лежит в алтаре. На всякий случай что нибудь в этом роде.

Священник покачал головой.

– Смерть твоего друга на тебя плохо подействовала, да, Майкл? Мы что, снимаемся в фильме о вампирах? Ты ожидаешь, что я вынесу Тело Господа Нашего с алтаря ради забавы?

– Тогда немного святой воды, – сказал Майкл и вынул из кармана джинсов, припасенную пластмассовую бутылочку.

– Я захватил с собой вот это.

– Хорошо, – вздохнул священник. – Ты позаботишься о жидких продуктах, пока я выведу из гаража наш папомобиль. Нам нужно поторопиться, если мы хотим успеть до того, как вампиры восстанут из могил.

Он хмыкнул, но Майк уже не слышал его. Он был уже за дверью и во весь дух мчался к костелу Св. Малахия.

В субботу мама Дейла вызвала к нему доктора Вискеса. Беженец из Венгрии торопливо осмотрел мальчика, обратил внимание на постукивание зубов и другие симптомы нервного срыва, подосадовал, что он не «сикиатор детям», видимо имея в виду «детский психиатр», прописал теплый бульон и никаких комиксов на ночь или страшных фильмов перед сном и отбыл, бормоча что то про себя.

Мама Дейла ужасно расстроилась, тут же позвонила друзьям, чтобы те разыскали адрес «сикиатора детям» в Пеории, дважды позвонила в Чикаго своему мужу, но Дейл постарался успокоить ее.

– Мне так жаль, мама, – сказал он, сев в кровати, при этом он старался унять дрожь и тщательно контролировал свой голос. Днем это ему немного удавалось. – Я всегда боялся нашего подвала. А когда свет потух и до меня дотронулся под водой этот дохлый кот… Ну, я… Он постарался выглядеть расстроенным и смущенным, а также вполне здравым. Последнее было особенно трудно.

Мама успокоилась и принесла ему столько бульона, что в нем можно было б утопить не одного кота. Проведать его зашел Кевин, но ему сказали, что Дейлу нужно отдохнуть. Лоуренс, который только что вернулся от друзей, подождал, пока мама вышла из комнаты и прошептал:

– Ты и вправду видел там что то, а, Дейл?

Тот на минуту заколебался. Он привык по справедливости делиться с братом всем, но не секретами.

– Ага, – все таки сказал он.

– Что это было? – шепотом спросил Лоуренс, придвигаясь к нему ближе, но все таки стараясь держаться подальше от своей кровати. Темное пространство под ней пугало мальчика даже днем.

– Тубби Кук, – также шепотом ответил Дейл, чувствуя, как при этих словах ужас разливается во всем его теле подобно тошноте. – Он был… Мертвый. Но с открытыми глазами. – Едва произнеся эти слова, Дейл порадовался, что не был столь откровенным с мамой или мистером Грумбахером. А то сидеть бы ему сейчас в психушке.

Лоуренс только кивнул. Дейлу даже стало страшно от того, что брат поверил ему сразу и безоговорочно.

– Возможно, оно не вернется сегодня ночью, – сказал Лоуренс в порядке утешения. – Мы попросим маму оставить все лампы включенными.

Дейл испустил глубокий вздох. Хотел бы он, чтобы все решалось так просто, как думал Лоуренс: включить свет и все.

В ночь на воскресенье они не выключали ламп. И спали по очереди, неся вахты бодрствования… Лежа без сна и читая комикс, Дейл краем глаза следил за темными углами. Один раз, часов около трех, раздался слабый шорох под кроватью Лоуренса, такой тихий, будто это проснулся и потянулся котенок… Дейл быстро сел и схватил теннисную ракетку, которую взял с собой в постель.

Это было вечером в воскресенье после ужина… В тот же час, когда Майк О'Рурк ехал по Джубили Колледж Роуд на кладбище с отцом Каванагом… Дейл с братом играли во дворе в мяч, пользуясь последними лучами солнца, когда услышали тихое кукареку, донесшееся с переднего двора.

Там стояли Джим Харлен с Корди Кук. Вид этой парочки поразил Дейла, настолько неподходящими друг другу они казались – Дейл никогда не видел их даже просто разговаривающими друг с другом в классе – и он бы расхохотался, если б не выражение лица Харлена, потемневшая повязка на его руке и не двустволка в руках Корди.

– Господи, – еле выговорил Лоуренс, показывая на ружье, – ты схлопочешь крупные неприятности, если будешь таскать это с собой.

– Закрой свою пасть, – бесстрастным голосом посоветовала Корди.

Лоуренс тут же переменился в лице, сжал кулаки и шагнул к ней, но Дейл успел помешать ему и приобнял брата, молча призывая его к молчанию и спокойствию.

– Ну чего? – спросил он пришедших.

– Что то происходит, – шепнул Харлен. Но тут же замолчал и нахмурился при виде подходившего к ним со своего двора Кевина Грумбахера.

Кев глянул на Корди, подчеркнуто внимательно оглядел ружье, поднял брови чуть ли не до уровня челки и скрестил руки. Он ждал.

– Кев один из нас, – пояснил Дейл.

– Что то происходит, – повторил Харлен. – Пошли к О'Рурку, там поговорим.

Дейл кивнул и пропустил вперед брата, опять взглядом веля ему помолчать и не заводиться. Они вывели велосипеды, Кев отправился за своим. Но поскольку Корди была без велосипеда, то все четверо мальчишек шли пешком, ведя велосипеды сбоку. Дейл мысленно торопил их, пока не появился кто нибудь из взрослых и, увидев кордино ружье, не шуганул их домой.

Машин не было. Депо Стрит была пустынным туннелем, чуть светлевшим к западу. Третья и Вторая Авеню просматривались до самой Хард Роуд, и машин на них тоже не было. Улицы были по воскресному пустынны. Сквозь листву еще виднелся пожар последних лучей солнца, но под вязами было почти темно. Кукуруза, стеной встававшая с восточной стороны Депо Стрит, была выше головы и казалась сплошной темно зеленой стеной, полностью поглощавшей солнечный свет.

Майк не отозвался на их кукареканье, хотя его велосипед стоял здесь же, прислоненный к порогу. В доме О'Рурков зажгли свет и ребята видели, как мистер О'Рурк в рабочем комбинезоне уселся в машину и вырулил со двора. Из под персикового дерева они проследили, как он поехал по Первой Авеню в направлении Хард Роуд.

Тихо пошептавшись вся пятерка отправилась в курятник дожидаться Майка.

Сидя рядом с отцом Каванагом в его папомобиле, Майк испытывал то великолепное чувство, которое можно было бы назвать «Вот погодите, я все расскажу моему старшему брату». Это чувство было незнакомо ему, поскольку старшим среди детей был он, и никто не защищал его от школьных хулиганов, не выручал его из всяких разборок, скорее это ему приходилось служить защитой для младших. И как это было отлично – вручить решение проблемы надежные руки.

Страх Майка показаться дураком в глазах отца Каванага уравновешивался – и даже больше того – страхом за Мемо, а также страхом перед той силой, что посылала Солдата по ночам к ее окну. Майк прикоснулся к пластмассовой бутылочке в кармане его брюк, когда они свернули на Шестую Окружную и проехали мимо темной и пустой в воскресный вечер пивной «Под Черным Деревом».

В долине между холмами уже сгустилась тень, лес стоял черный, листва с обеих сторон дороги была непроницаемо густой и была вся покрыта пылью. Майку оставалось только радоваться, что сейчас он не сидит в тайнике под дорогой. На открытом склоне холма было все таки лучше: солнце садилось, перистые облака отливали коралловым и розовым цветом. На гранитных памятниках блистали теплые отблески вечернего солнца. Тени не было.

Отец Каванаг чуть помедлил у черных ворот, когда они тихо закрылись за машиной. Он указал на позеленевшую от времени бронзовую статую Христа, стоявшую в дальнем конце кладбища.

– Видишь, Майкл, это место, где все покоятся в мире. Он охраняет покой мертвых так же, как хранит покой живых.

Майк кивнул, хоть в ту же минуту его пронзила мысль о Дьюане Макбрайде, который был совсем один на своей ферме, когда ему пришлось встретиться с тем, с чем он встретился. Но Дьюан все таки не был католиком, пронеслось в голове у него. Это ничего не значит, сказал себе Майк. «Сюда, отец», подсказал он отцу Каванагу.

Они прошли прямо между рядами могил. Подул легкий ветерок, зашуршали листья деревьев, росших вдоль линии забора, и затрепетали маленькие американские флажки на могилах ветеранов. Могила Солдата пребывала в прежнем состоянии, вся земля вокруг была вскопана, будто здесь кто то орудовал лопатой.

Отец Каванаг в задумчивости потер подбородок.

– Тебя беспокоит состояние могилы, Майкл?

– Ну…, да.

– Ничего особенного, – сказал священник. – Случается, что старые могилы оседают, и потом требуется подсыпать новой земли. Видишь, тут уже проклюнулись свежие ростки, скоро все зарастет травой и недели через две ничего будет не заметно.

Майк прикусил ноготь.

– За могилами следит здесь Карл Ван Сайк, – тихо проговорил он.

– Да?

– Могли бы вы благословить эту могилу, отец? – спросил Майк.

Отец Каванаг слегка нахмурился.

– Произвести экзорцизм, Майк? – и он улыбнулся. – Боюсь, что это не так легко, мой друг. Лишь немногие из священников обладают правом производить экзорцизм… Это, к счастью, уже полузабытый ритуал. И слава Богу… Да и им требуется особое разрешение, либо от епископа, либо от самого Папы.

Майк пожал плечами.

– Ну просто благословите, – попросил он снова.

Священник вздохнул. Налетевший опять ветер теперь показался гораздо холоднее, словно бы он предвещал бурю. Стемнело, и краски мира постепенно угасли: камни на всех могилах стали одинаково серыми, травяной ковер монохромно бледным, линия деревьев у горизонта казалась почти черной. Даже тучи потеряли свой розовый оттенок. На восточном склоне неба зажглась одинокая звезда.

– Думаю, наше благословение опоздало для бедного солдата, – сказал отец Каванаг.

Майк потянулся было за бутылкой со святой водой, но увидел, что священник уже поднял правую руку, сложив пальцы для благословения в жесте, который самому Майку казался наиболее могущественным из всех жестов в мире.

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, – произнес отец Каванаг. – Аминь.

С некоторой долей поспешности Майк протянул ему бутылочку. Отец Каванаг улыбнулся и покачал было головой, но потом окропил могилу несколькими каплями воды и снова перекрестил ее. С некоторым опозданием Майк повторил его жест.

– Ты удовлетворен? – спросил его отец Каванаг.

Майк напряженно смотрел на могилу. Никаких стонов из под земли. Никаких струек дыма оттуда, куда упали капли святой воды. Он подумал, а не идиот ли, собственно, он.

Они медленно двинулись к воротам кладбища, туда, где стояла машина и священник начал рассказывать мальчику о некоторых погребальных обрядах разных времен.

– Отец, – Майк замер на месте и испуганно схватился за рукав ветровки священника, указывая в другую сторону.

До ограды кладбища оставалось всего несколько рядов могил. Кусты вечнозеленых растений, что то вроде можжевельника с толстыми мощными сучьями и колючими иглами, темнели футах в пятнадцати от них. Они казались такими же старыми, как самые старые из могил, примерно начала века. Три дерева образовали почти правильный треугольник, между ними темнела маленькая полянка.

В самой гуще кустов стоял Солдат. Последний отсвет сумерек освещал его широкополую шляпу, медную портупею, грязновато серые обмотки.

Что то внутри Майка даже воспарило от радости, хоть сердце испуганно забилось. Он настоящий! Отец Каванаг видит его! Он настоящий!

Священник действительно видел это. Его тело напряглось, потом расслабилось и он наклонился к Майку. Чуть улыбнувшись он произнес:

– Конечно, Майкл, – прошептал он. – Мне следовало бы догадаться, что если кто и станет подшучивать над такими вещами, то не ты.

Солдат стоял, не двигаясь. Его лица из за шляпы не было видно.

Отец Каванаг, отстранив рукой Майка, пытавшегося его удержать, сделал ему навстречу три шага. Мальчик застыл на месте.

– Сын мой, – проговорил священник. – Подойди ко мне. – Его голос звучал негромко, увещевающе, будто он звал спуститься с дерева непослушного котенка. – Подойди ко мне, и мы побеседуем.

Никакого движения в тени деревьев. Солдат казался высеченным из камня серым монументом.

– Сын мой, давайте мы с вами побеседуем, – снова повторил отец Каванаг. Он сделал еще два шага вперед и был теперь примерно в пяти футах от молчаливой фигуры.

– Отец, – тревожно позвал его Майк.

Отец Каванаг оглянулся через плечо и улыбнулся.

– В какую бы игру они не играли сейчас, Майкл, думаю, что мы можем… И в это самое мгновение Солдат не то что прыгнул, скорее он каким то страшным образом катапультировался из кустов. Звук, с которым он бросился на священника, напомнил Майку ту бешеную собаку, с которой Мемо сражалась несколько лет назад.

Отец Каванаг был примерно на фут выше, чем Солдат, но фигура в хаки ударила его высоко, руки и ноги обвились вокруг его тела подобно тому, как большая кошка обхватывает ствол дерева, они оба упали навзничь и покатились. Священник был слишком ошеломлен для того, чтобы издать какие нибудь звуки кроме кряхтения, а из груди Солдата вырывалось лишь рычание. Они покатились по скошенной траве, пока не оказались прижатыми к одному из старых камней, Содат оседлал священника и своими длинными руками сжал его горло.

Глаза отца Каванага выпучились, рот широко раскрылся, и из него наконец вырвался крик. Но скорее это был не крик, а сдавленное хрипенье. Шляпа Солдата все еще держалась на нем, но поля отогнулись и теперь Майк видел бледно восковое лицо и глаза похожие на мраморные шарики. Рот Солдата был распахнут, нет, не распахнут, скорее он зиял подобно дыре вырубленной в глине, и внутри этой дыры Майк видел зубы. Слишком много зубов, целый круг коротких, белых клыков внутри круглого безгубого отверстия пасти.

– Майкл! – прохрипел отец Каванаг. Видно было, как он изо всех сил сопротивляется длинным пальцам Солдата, сжимающим его горло. Священник корчился и извивался, но небольшая фигурка плотно оседлала его грудную клетку, колени в хаки словно впились в траву. – Майкл!

Майк очнулся, прыжком одолел те десять футов, которые отделяли его от борющихся, и стал молотить обеими руками по узкой спине Солдата. Но это не было похоже на удары по человеческой плоти, скорее казалось, что он борется с мешком, наполненным кишащими червями. Спина корчилась и извивалась под тканью мундира. Майк стукнул Солдата по голове, сбив с него шляпу. Верх головы был совершенно безволосым, противного бело розового цвета. Мальчик еще раз стукнул по этой голове.

Солдат высвободил одну руку, оторвав ее от горла отца Каванага и наотмашь ударил Майка. Футболка на мальчике лопнула и он обнаружил, что, пролетев несколько футов, упал в заросли можжевельника.

Он перекатился на живот, вскочил на ноги и с треском рванул огромный сук с ближайшего дерева.

Солдат наклонялся все ниже к шее и груди священника. Щеки его стали раздуваться, будто его рот был набит жвачкой табаку, и теперь она просилась наружу. Сам рот странно удлинился, будто зубы внезапно выросли из десен.

Отец Каванаг высвободил левую руку и кулаком ударил Солдата в лицо. Майк увидел, как на щеке и брови у того появились вмятины от удара, будто кулак рассерженного скульптора оставил след в мягкой глине. Но всего лишь через секунду эти вмятины затянулись, и лицо Солдата вновь приняло прежнюю форму, глаза вернулись на место и уставились на священника.

Пасть этого чудовища вытягивалась прямо на глазах у Майка, становилась похожей на вылепленную из плоти воронку. Отец Каванаг закричал. Непристойный хобот был теперь пяти футов в длину, вот уже восьми, и вот он прижимается к горлу отца Каванага.

Майк бросился вперед, крепко уперся ногами в землю, так будто он был на ринге, и сильно размахнувшись, ударил Солдата по черепу своей палкой. Гулкий звук удара разнесся по кладбищу.

На мгновение Майку показалось, что он буквально снес Солдату голову. Череп и челюсть у него выгнулись под невозможным углом, и, повиснув на длинной нити шеи, упали на плечо. Ни у одного существа позвоночник не мог бы выдержать такого наклона.

Белые глаза бешено завертелись, болтаясь как комочки белой глины, и сфокусировались на Майке. Левая рука Солдата быстрее змеи рванулась вперед, схватила сук и вырвала его из руки Майка. Толстая ветка, не меньше трех дюймов в толщину, хрустнула как спичка.

Голова Солдата выровнялась, к ней вернулась прежняя форма, пасть стала расти быстрее, все больше приближаясь к телу священника.

– Боже мой! – выкрикнул отец Каванаг. Крик завершился странно захлебывающимся звуком. Солдата вырвало прямо на священника. Майк отшатнулся, его глаза в ужасе расширились, и он увидел, что поток, извергшийся из вытянувшейся пасти, представлял собой коричневую массу кишащихся и копошащихся червей.

Они сыпались на лицо отца Каванага, на его грудь, шею. Они ползли по закрытым векам священника, забирались под расстегнутый воротник его рубашки. Некоторые из них упали прямо в его распахнутый рот.

Отец Каванаг захлебывался и извивался, пытаясь выплюнуть на траву живую массу, пытался увернуться. Но Солдат склонялся все ниже, лицо его все продолжало удлиняться, теперь он сжимал горло священника ставшими нечеловечески длинными пальцами. Сцена напоминала карикатуру на любовника, пытающегося сорвать долгожданный поцелуй. Черви продолжали извергаться из его раздутых щек и воронки рта.

Майк шагнул вперед и замер, сердце его остановилось от ужаса, когда он увидел, что черви, извивавшиеся на груди отца Каванага стали зарываться прямо в его плоть. Исчезая в отце Каванаге. Другие заползали внутрь щек и напряженной шеи.

Майк закричал, потянулся за сломанным суком, и вспомнил вдруг про пластмассовую бутылочку в него в кармане.

Он схватил Солдата за воротник, почувствовав пальцами грубую шерсть и тягучую, колышущуюся субстанцию под ней, и выплеснул воду из бутылки прямо на спину этого существа, не ожидая, что результат будет большим, чем он был при благословении могилы.

Но результат оказался гораздо большим.

Спина при попадании на нее святой воды зашипела, как бывает шипит кислота, попадая на мясо. В ткани появился ряд дыр, как будто ее прошила пулеметная очередь. Солдат издал звук подобный тому, как шипит большое животное при падении в кипящую воду, скорее шипение и клокотание, чем визг, спина его изогнулась подобно неправдоподобной арке, затылок восковой головы коснулся ботинок. Бескостные руки скрючились как щупальцы и замолотили воздух, пальцы удлинились дюймов до десяти и заострились подобно лезвиям.

Майк отпрыгнул назад и выплеснул остаток содержимого бутылки прямо в лицо чудовища.

В воздухе запахло серой, перед мундира Солдата охватило зеленое пламя, и он покатился прочь со скоростью, невообразимой для человеческого тела. Отец Каванаг оказался освобожденным и лежал без движения. Тело его сотрясала рвота.

Майк шагнул вперед, понял, что запаса святой воды у него больше нет и остановился футах в пяти перед зарослями можжевельника. Солдат замер, уткнувшись лицом в землю и, согнув пальцы, стал быстро зарываться вглубь, он скользил сквозь мертвый дерн и сухие иглы также легко, как черви зарывались в плоть отца Каванага.

Уже через двадцать секунд Солдат полностью исчез из виду. Майк подошел поближе и увидел на том месте в земле свежий туннель, из которого несло вонью разложившегося мяса. Прямо на его глазах туннель стал затягиваться и съеживаться и скоро превратился в еще одно углубление в свежей земле. Мальчик повернулся к отцу Каванагу.

Священник с трудом поднялся на колени, но теперь он бессильно облокачивался головой на могильный камень. Его продолжало рвать, приступы рвоты повторялись снова и снова, хоть желудок уже опустел. На его теле не видно было червей, остались только кроваво красные отметки на щеках и груди, очевидно он рванул рубашку, чтобы найти их. Хватая ртом воздух, отец Каванаг продолжал шептать: «О, Иисус, Иисус, Иисус». Это была литания.

Майк перевел дух, подошел поближе и обнял священника за плечи.

Теперь отец Каванаг уже рыдал. Он позволил Майку помочь ему подняться на ноги, шатаясь они побрели к воротам.

Уже совсем стемнело. Автомобиль казался темной тенью у черной ограды кладбища. Слабый ветер шуршал листьями деревьев и колосьями, а Майку чудилось, что это звуки издают твари, ползущие по траве позади него, роющие туннель под землей, по которой они шли. Он пытался поторопить отца Каванага.

Он с трудом пытался подавить отвращение, поднимающееся в нем, когда он прикасался к телу священника. Майк воображал как черно коричневые черви, кишащие под кожей его спутника, переползают на него, но не мог оставить священника одного. Тот еле переставлял ноги.

Они достигли ворот, машина стояла рядом. Мальчик подтолкнул отца Каванага к сиденью водителя, быстро обежал кругом машины, уселся сам и, перегнувшись, захлопнул дверцы с обеих сторон. Отец Каванаг оставил ключ зажигания в машине, и Майк повернул его. Двигатель заработал, Майк тут же включил свет и фары, осветив ближайшие из могильных камней и купы деревьев. Высокое распятие в дальней стороне кладбища осталось в тени.

Священник с трудом что то пробормотал.

– Что? – переспросил Майк, прерывисто дыша. Эти темные тени вправду ползут по кладбищу или ему только кажется? Трудно было сказать.

– Ты… Тебе придется… Самому вести машину, – выдохнул отец Каванаг. Он буквально обмяк на сиденье, почти свалившись на Майка.

Мальчик досчитал до трех, распахнул дверцу, стремглав обежал машину и шмыгнул на сиденье водителя, отодвинув тело стонущего священника. Он быстро захлопнул за собой дверцу. Что то действительно двигалось около стены сторожки.

Майку доводилось несколько раз вести отцовскую машину, да и отец Каванаг несколько раз позволял ему садиться за руль папомобиля, когда они отправлялись с пасторскими визитами. Майк едва мог разглядеть дорогу поверх высокого приборного щитка и капота линкольна, но его ноги доставали до педалей. Он поблагодарил мысленно Господа за то, что тут была установлена автоматическая трансмиссия.

Майк снова включил зажигание, чуть подал машину назад, к шестой окружной, чуть не съехал в канаву с противоположной стороны, быстро остановился и нечаянно заглушил мотор. Но машина довольно легко завелась снова.

Тени среди могильных плит, они ползут к ограде.

Майк газанул, позади машины струя гравия хлестнула футов на тридцать, когда он преодолевал крутой подъем холма, затем на высокой скорости машина миновала пещеру, пивную «Под Черным Деревом», черную стену леса. Майк чуть было не проехал поворот на Джубили Колледж Роуд и снизил скорость, заметив, что он уже мчится мимо водонапорной башни со скоростью семьдесят восемь миль в час.

Он ползком проехал по темным улицам городка, уверенный, что сейчас Барни ли кто нибудь еще увидит и остановит его и почти желая этого. Отец Каванаг лежал молча, сотрясаясь в дрожи.

Майк выключил мотор и чуть не разрыдался от облегчения, когда остановился у круга света рядом с ректорской. Выйдя из машины, он помог выбраться отцу Каванагу.

Священник был смертельно бледен и дрожал, как в лихорадке, глаза его закатились под трепещущими веками. Отметины на груди и щеках походили на шрамы от стригучего лишая. В свете фонаря они казались багровыми.

Майк стоял, барабаня в дверь и молясь, чтобы миссис Мак Кафферти, экономка отца Каванага, не ушла домой. На крыльце зажегся свет и невысокая женщина выступила вперед. Ее лицо раскраснелось, видимо, от жара плиты, она все еще была в переднике.

– Боже Милостивый, – всплеснула она руками. – Ради Бога, что…, – и она бросила на Майка вопросительный взгляд, как будто мальчик был виновен в несчастье с молодым священником.

– Он заболел, – все, что нашелся сказать Майк.

Миссис Маккафферти бросила еще один взгляд на отца Каванага, кивнула и помогла Майку дотащить того по лестнице к нему в спальню. Майк подумал было, что странно, что леди помогает священнику раздеться, но потом сообразил, что она относилась к отцу Каванагу как к сыну.

Когда наконец священник был уложен в постель и укрыт чистыми простынями, он продолжал стонать, лицо было покрыто потом. Миссис Маккафферти уже успела измерить ему температуру, оказалось сто три градуса, и протерла его лицо влажным полотенцем.

– Что это за следы? – спросила она, чуть не касаясь пальцем багровых окружностей.

Майк только пожал плечами, не решаясь заговорить. Когда она вышла из комнаты, он тут же метнулся к зеркалу и распахнул на груди рубашку, чтобы увериться, что на нем нет таких же следов. Они зарывались прямо в тело. Возбуждение, вызванное притоком адреналина, угасло и теперь Майк ощущал только тошноту и сильное головокружение.

– Я позвоню доктору, – объявила только что вошедшая в комнату миссис Мак Кафферти. – Но не этому Вискесу, а доктору Стаффни.

Майк кивнул. Доктор Стаффни не практиковал в Элм Хэвене, он работал в качестве хирурга ортопеда в больнице св. Франциска в Пеории, но он был католиком. Майк видел его несколько раз в год во время мессы, а миссис Маккафферти, конечно, не собиралась доверять доктору – протестанту.

– Ты останешься здесь, – утвердительно сказала она. Она хотела, чтобы мальчик ввел врача в курс дела, рассказав обо всем, что произошло. Черви вгрызались прямо в тело.

Но Майк покачал головой. Он и сам бы хотел остаться, но было уже темно, и отцу нужно было уходить на работу в ночь. Мемо остается дома одна, не считая мамы и девочек. И снова отрицательно покачал головой.

Миссис Маккафферти стала было укорять его, но он молча прикоснулся на прощание к руке отца Каванага, она была холодной и липкой наощупь, и на ватных ногах сбежал вниз по лестнице.

Майк пробежал уже почти половину квартала, когда кое о чем вспомнил. Задыхаясь, с рвущимися наружу рыданиями, он повернул назад к ректорской, пробежал мимо нее и юркнул в боковой вход в собор. С полки около входа он схватил чистый льняной алтарный покров и направился в мрак алтаря.

Внутри храма было тепло и тихо, пахло ладаном множества служившихся тут месс, красные огоньки свечей бросали отсвет на иконы, изображавшие Крестный Путь Спасителя, висевшие по стенам. Майк набрал в свою пластмассовую бутылочку святой воды из купели, стоявшей у входа, преклонил колени и, поднявшись, снова подошел к алтарю.

Опустившись на колени, он постоял минуту, сердцем зная, что то, что он собирается делать, это смертный грех. Ему не дозволялось прикоснуться к гостии, даже если она падала во время причащения, и он не успевал подхватить ее маленьким медным блюдом. Только отец Каванаг – рукоположенный в сан священника – мог коснуться евхаристии, представлявшей частичку тела Господня.

Майк про себя произнес слова покаянной молитвы, поднялся по ступенькам и снял освященную евхаристию с ее места на верху алтаря. Затем он снова преклонил колени, произнес короткую молитву, обернул гостию в чистое покрывало и положил в карман.

Весь путь до дому Майк проделал бегом.

Когда он был уже у двери, Майк услышал тихое движение вне дома, около курятника. Он замер, его сердце было готово выпрыгнуть из груди, но вида он не подал. Мальчик медленно вынул бутылку со святой водой, отвинтил крышку и высоко ее поднял.

В темноте послышались тихие звуки.

– Выходи, проклятый, – прошептал Майк, делая шаг в ту сторону. – Выходи, раз ты явился.

– Эй, О'Рурк, – послышался тихий голос Джима Харлена. – Где тебя носило?

Вспыхнуло пламя зажигалки и осветило лица Харлена, Кева, Дейла, Лоуренса и Корди Кук. Даже непредвиденное появление девочки не могло удивить Майка. Он шагнул к двери сарая.

Пламя вспыхнуло и погасло. Глаза Майка стали привыкать к темноте.

– Ты даже не поверишь, что у нас произошло, – голос Дейла звучал напряженно.

Майк улыбнулся, зная, что в темноте никто не увидит его улыбку.

– А ты попробуй, расскажи, – шепотом сказал он.
2014-07-19 18:44
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © sanaalar.ru
    Образовательные документы для студентов.