.RU
Карта сайта

Глава одиннадцатая - Александр Зорич Люби и властвуй Свод Равновесия 1 ocr wayF

Глава одиннадцатая



ХОЦ ДЗАНГ



Эгин был уверен, что никогда не знал этого дурацкого, издевательского стихотворения наизусть. А также и в том, что вообще никогда его не слышал.

Не в добрый час Герсар повел

На грютов войско и нашел

Свою погибель средь холмов,

Прикрытых ям и тайных рвов,

Где кольев острый частокол

Виднелся неспроста. Энно!

Но теперь оно вертелось у него на языке, заполняло его мозг, расцветало сорной травой на задворках сознания, стучалось во все двери рассудка и отдавало эхом в ушах. Энно! Энно! Энно!

Эгин был пьян. Но пьян не вином. «Медом поэзии». Он был уверен, что та обжигающая, сладчайшая жидкость, которую он пригубил из любезно предложенного кубка, была тем самым ненавистным и вожделенным «медом поэзии», о повсеместном уничтожении которого так пекся Свод Равновесия. О да, Эгин помнил, в какой из туннелей повели коренастого приземистого карлика, о котором ему, Эгину, стало известно, что тому удалось изготовить мед по древнему рецепту, провезенному контрабандой из Синего Алустрала. И даже помнил, как истошно вопил несчастный, когда палач продел конский волос через свежую рану в его языке — его проткнули тонким и чистым серебряным стилом. (В Своде Равновесия не в почете грязь и гноящиеся раны. Даже если всем известно, что эти раны не успеют начать гноиться. Дурной тон есть дурной тон. Инструмент должен быть чистым.)

О да, тогда палач тянул за волос, а незадачливый медовар клялся, как тогда казалось Эгину, на полтуннеля, что не будет, как есть не будет, никогда не будет и клянется, клянется, клянется больше не варить, не приготовлять, не злоумьшлять, не нарушать законы и забудет рецепт… Только кто же верил этим клятвам!

Что за гадость этот мед, подумалось тогда Эгину, если из за него его коллегам по Своду приходится заниматься такой грязной и неблагодарной работой и пачкать серебряное стило. А теперь, теперь он сам полон «медом поэзии» до краев. И что же?

«Где кольев острый частокол виднелся неспроста. Энно!»

Теперь он лежал где то и на чем то, его глаза были по прежнему закрыты повязкой. Его мысли не желают собираться в стройные цепи, и единственное, в чем он полностью уверен сейчас, так это в том, что «не в добрый час Герсар повел на грютов войско!». Зачем они дали ему меду? Зачем его вообще дают и варят? Но память отказывала ему теперь когда хотела и в чем хотела.

Кое что Эгин все таки помнил, несмотря на помутнение. Например, что воины древности прихлебывали «мед поэзии» перед битвой, чтобы сделать бой громокипящим, смерть — легкой, а посмертие — сладким. Что мастера знаменитых мечей прикладывались к чаше с медом перед тем, как взяться за молот. Чтобы сделать песню меча звонкой, его плач — суровым, а его молчание — оглушительным. Он помнил, что ведьмаки и ведьмы пьют мед перед тем, как заговаривать и наводить порчу. А женщины подливают его в кубки охладевших к ним любовников. Что если за ухом у пса помазать медом, он перестанет выть на луну. Но зачем ему, Эгину, мед?

Но мысль его, сконцентрировавшаяся совсем ненадолго на том немногом, что было почерпнуто им из разглагольствований наставника касательно истории и нравов древних народов, очень быстро полетела совсем в иные просторы. И Эгин предался совершенно серьезным размышлениям о том, почему грюты, в поход на которых повел свое войско Герсар, мочатся сидя. По женски. Выводов было два — во первых, потому, что в степи так надежней и скрытней. Не оскорбить ничьих нравов, а здесь грюты способны демонстрировать утроенное ханжество. А во вторых, оттого, что шальной стреле, пущенной в зазевавшийся столбик с головой и ногами грюта, гораздо труднее пронзить насквозь мирно сидящего и озирающегося сына степей. Да и руки у него не заняты, может натягивать лук и сидя. А что, собственно, тут такого?

Мир, спрыснутый «медом поэзии», предстал перед Эгином странным и необъятным.

Многие вещи, казавшиеся ему когда то важными, теперь выглядели сущими безделицами. Например, что за город распахнул перед ним и его спутниками свои ворота? Сколько времени прошло с тех пор, как Дота нагела и Знахарь творили Огненную Черту? Долго ли замечательный рыжий уродец со слепыми бельмами, на спине которого качался в седле полубезумный или полусонный Эгин, шел вверх, вверх и вверх? Почему он, Эгин, такой же, в сущности, слепой теперь, как и его лошадь, не рвется к свету и не сопротивляется, хотя, как ему иногда кажется, достаточно сдернуть повязку с глаз, чтобы все увидеть и во всем разобраться. Но рука отчего то не хочет сдергивать повязку. Наверное, строгай голос одного из смегов, предупредивший его, что голова и повязка для него теперь одно целое, не велит его руке поступать так. А он, Эгин, тоже ничего ей приказать не может.

Глаза Эгина были открыты, но он не видел ничего, кроме густой и бездонной черноты повязки. Ни одна корпускула света не просачивалась через нее. «Нужно быть донельзя наивным, чтобы полагать, что тут все дело в плотности материи», — в бессилии подумал Эгин и раскинул руки на ложе.

Само ложе и земля под ним качались и пульсировали, будто он был прикреплен к поверхности гигантского бубна. Такого же огромного, как море. Бубна, в который с жаром лупит невидимая рука. Звуков не слышно, но кожа бубна пульсирует, а вместе с ней пульсирует и сам Эгин. «Энно!» — подтягивали голоса из пустоты, и этот харренский боевой клич разносился, казалось, на тысячу лиг в обе стороны.

Он был один. Или не один. Он теперь что то вроде наложницы. Что то вроде Вербелины. А Вербелина теперь что то вроде шлюхи. Он в городе Призраков. Быть может, даже в самом Хоц Дзанге. Его рассудок отказывается служить ему, а его тело делает только то, что само считает нужным. И вдобавок чьи то руки распахивают на нем рубаху и ласкают его грудь. И чьи то губы целуют его то робко, то настойчиво. И Норо оке Шин не существует больше вместе со всем Вараном, Сиятельным князем и истиной. А есть только рифмы и ритмы, шорохи, токи теплого воздуха, странные ароматы и глухие звуки с улицы. Или это тоже наваждения, такие же устойчивые и навязчивые, как и стихи, которых он никогда не знал?

«Сомнений быть не может в одном — я на Цино ре!» — со всей иронией, на которую он был способен, сказал себе Эгин, когда все те же прохладные руки, женские руки, расстегнули пряжку вначале на левой сандалии, а затем на правой. Сандалии шлепнулись на пол. И наваждения сменяли друг дружку, словно день и ночь. Как Запад и Восток.

Сандалиями покойного Арда оке Лайна, о да, это все еще были они, дело не ограничилось. Его рейтузы сползли с бедер стараниями этого наваждения с ухватками новенькой из портового борделя. Атласная рубаха Эгина была расстегнута и снята. Его пояс был развязан. Эгин не сопротивлялся.

«Все как везде», — подумал он, когда стих о грютском походе горячечного любителя юных, очень юных женщин девочек, носившего в харренской истории имя Орди Герсара, прокрутился в его мозгу еще три, а может, и четыре раза.

Это были женские руки и женские губы, сомневаться в этом было глупо. Эгину было с чем сравнивать. С Овель, например. Хотя нет, Овель, если бы делала то же самое, она бы делала это не так. Отчего то Эгин был уверен, что совсем не так. Более нежно. Более трепетно и вместе с тем более смело и тепло. Вербелина? О да, это, конечно же, Вербелина. Она ведь тоже здесь, в этом городе Призраков. И она тоже… тоже что? Неважно, она ведь могла каким то чудом пробраться к нему, Эгину, и выразить свою любовь наиболее доступным ей способом. Ее излюбленным способом.

Рука Эгина опустилась на одну из женских ручек. Прохладная. А затем осторожно, очень осторожно поползла выше. Так делают все слепцы. Выше. К локтю, под мышку, к плечу. А оттуда к ключицам. К шее. О да, это тело очень похоже на тело Вербелины. И эти волосы. Очень густые, ароматные, гладкие, тщательно вычесанные.

«Вербелина, ты?» — вот что хотелось спросить Эгину. Но язык не слушался его. А лишь лежал безвольным увальнем в пещере зубов, покрытый сладким ковром «меда поэзии».

Вскоре его вторая рука легла на талию девушки и начала свое медленное движение вверх, вниз, вбок. Мускулистое тело. Впалый живот. Курчавая шерстка. Милый, аккуратный пупок. Нет, это не Вербелина, это наваждение. Но оно отчего то длится и длится. Оно не исчезает. Оно продолжается. Две маленькие, словно два зрелых южных персика, груди. Нет, они не тают под его, Эгина, руками. Они остаются на месте для Эгина.

И тут мнимая Вербелина вздохнула. Так страстно и проникновенно, как никогда не удавалось Вербелине, даже когда она была в ударе. Этот вздох показался Эгину таким же древним, как сама страсть, как сама любовь и акт любви между мужчиной и женщиной.

В этом вздохе Эгину почудилась такая архаическая, древняя, нецивилизованная и дикая исполненность бытия, такая доверительность и такая нежность, что он невольно вздрогнул. Теперь его тело перестало быть кулем для муки, брошенным на пульсирующий барабан. Теперь его тело наполнялось огнем, имя и саму суть которого он знал слишком хорошо. Слишком хорошо для офицера Свода Равновесия.

«Иди ко мне, девочка, доверься мне», — хотелось сказать Эгину, но его язык оставался неподвижен, а его уста немы, словно все мыслимые и немыслимые правила из Уложения Жезла и Браслета.

Но она, как ни странно, услышала его.

Грютская Скачка. О да, это была Грютская Скачка.

Он уже познал ее пряный вкус однажды. Не так давно. С Овель.

Ее бедра обхватили живот Эгина так же крепко, как колени наездницы прижимаются к крупу лошади в неистовом галопе. Ее пальцы вцепились в грудь Эгина, а ее спина выгнулась соблазнительной дугой. Она, Вер белина, или нет — та, что так похожа на Вербелину, — мчалась вперед навстречу своему наслаждению. Она торопилась. Она спешила. Ее дыхание становилось все чаще. Но она, похоже, не боялась, что оно ускользнет от нее, ибо Эгин был страстен и напорист. Словно породистый жеребец. Грютский жеребец.

Эгин чувствовал ее всем своим существом. Он не видел ее, но осязал. Казалось, из всех пяти чувств, которыми наделила варанца природа, у Эгина оставалось теперь одно лишь осязание, ибо даже слух и обоняние на время покинули его.

Теплый океан. Внутренность переспевшего фрукта. Инжира или дыни. Теплый бархат. Изысканный мех белой куницы. Вот какие метафоры, верно, пришли бы на ум Эгину, если бы он был способен интересоваться метафорами. Интересоваться чем либо. Ибо он пропустил то мгновение, когда происходящее приобрело самостоятельную ценность, и был уже давно по ту сторону черты, когда ум еще значит что нибудь.

Мир Эгина растаял и умчался в никуда в ритме Грютского Галопа.

Теперь он рвался и пульсировал вместе с ней. Ее прикосновения становились все более требовательными, а движения все более порывистыми.

Эгин не мог оставаться безучастным. И он не оставался безучастным. Его бедра теперь помогали ей. Их сердца теперь бились в унисон. А их дыхания сливались воедино с каждьш толчком. С каждым поцелуем. «Мед поэзии» обратился медом любви. И Эгин не жалел об этом.

Наконец невидимая, но осязаемая всей поверхностью души и кожи наездница рванулась вперед и вниз изо всех своих сил и застыла, словно музыкальная фраза, унесенная ветром. А Эгин, не в силах сдерживаться более и не видя в этом никакого смысла, очертя голову бросился в омут запретного наслаждения вслед за ней. Дева истошно вскрикнула. Руки Эгина сомкнулись замком у нее на талии, и когда его тело почувствовало ритмичный трепет, исходящий откуда то извне, из тепла перезревшего инжира, из самого естества девушки, Эгин стиснул зубы и застонал, погружаясь все ниже и глубже, в пучины экстаза, сколь неожиданного, столь и неуловимого.

«Спасибо, милая», — голос Эгина был хрипл и громок, но все же звучал неким намеком на благодарность и нежность.

Что бы там ни было, а теперь он уже не был нем.

— Я хочу видеть тебя! — тихо сказал Эгин, когда его чресла стали вновь наполняться жизнью.

Он чувствовал ее. Она лежала рядом и играла серьгами Овель, по прежнему украшавшими его, Эгина, шею. Но она молчала. Интригует? Разжигает его интерес, как это в обычае у женщин, кем бы они ни были? Или она вообще не умеет говорить? А только смеяться? Но что тут интриговать, милостивые гиазиры, когда он и так заинтригован до самой крайней крайности?

— Послушай, я очень хочу видеть тебя! — повторил Эгин, вложив в эти слова всю свою искренность и нежность. — Позволь мне взглянуть на тебя хоть минуту, а там ты сможешь снова надеть на меня эту дурацкую повязку… видишь ли, я сам не в силах сделать это…

Он почувствовал, как девушка привстала на локте, а потом, судя по шороху шелков, уселась у его головы на подушки. Эгин уже отчаялся услышать ответ, как вдруг девушка заговорила — медленно, с жестким варварским акцентом, но ее голос был музыкален и чист, словно песня флейты.

— Меня зовут Тара, и мне по душе твоя смелость, Эгин.

Сразу вслед за этим незаслуженным, а потому сомнительным, по мнению Эгина, комплиментом, ее прохладная ладонь скользнула к затылку Эгина и одним ловким движением развязала узел. Еще одно движение, и глаза Эгина были освобождены для света и тьмы. Эгин уже был готов разлепить веки, как вдруг ему стало очень, кошмарно, по детски страшно. Разумеется, он любил призрак. Что он увидит теперь? Струпья, оскал желтых беззубых десен, лишенных губ, фиолетовую сморщенную кожу, спутанные, свалявшиеся, тусклые волосы? Но комплимент Тары, как ни странно, подействовал — быстро и радикально. Стоп. Призрак — это не разгулявшийся труп, отлежавший свое. в сандаловом саркофаге какого нибудь фамильного склепа. И он как офицер Свода должен бы об этом помнить. Да и вообще, если ему хватало смелости заниматься любовью с бестелесным существом, то с какой, спрашивается, стати он должен страшиться вида этого бестелесного? И его ресницы решительно вспорхнули вверх.

Безлунная ночь. Довольно просторная с очень низким потолком комната. В центре — ложе, на котором, не касаясь друг друга, смогли бы переночевать четверо. Стрельчатое окошко занавешено плетенной из красного камыша шторой. В углу — принадлежности для умывания и ночной горшок варанского образца. Судя по виду — предмет роскоши времен Инна оке Лаги на. Напротив ложа — низкий столик с едой и кувшином. Никаких украшений. Никаких знаков на стенах. И Зраков Благочестия тоже не видно. Это его новое жилище?

После беглого осмотра комнаты взгляд Эгина переметнулся на ложе. Но… Здесь его ждало разочарование. На подушках, которые были явственно примяты ягодицами девушки, которая, как думалось (или гада лось?) Эгину, сидела здесь, обхватив колени руками, он не увидел ничего, похожего на девушку. Быть может, лишь слабое свечение. Настолько слабое, что, наклонив голову набок и прищурившись на манер столичного ювелира, Эгину пришлось развеять эту фантазию. Девушки не было видно. Впрочем, всадников он тоже не видел, в то время как Дотанагела вел с ними весьма содержательную беседу. Была ли эта девушка той самой смешливой всадницей?

— Выходит, Тара, я вообще не могу тебя увидеть? — вздохнул Эгин, сверля взглядом пустоту.

— Сейчас не можешь, — отвечала она. — Но через четыре дня — да.

— Ты обретешь плоть? Что будет через четыре дня? — мрачно поинтересовался Эгин, отмечая про себя ту необыкновенную легкость, с которой смирился с тем, что у его новой любовницы нет тела, но лишь подобие его.

— Во первых, Эгин, мне не нужна плоть, а во вторых, через четыре дня будет полнолуние, — сказала Тара с милой девичьей усмешкой.

— А раньше? — настаивал Эгин.

— Можно и раньше, но эти способы мне не нравятся.

— Что за способы?

— Я думала, ты знаешь. Как послушать, что рассказывают о Своде Равновесия, так там у вас вроде бы каждый видит насквозь предметы и управляется с духами, как со своими слугами. Или лучше… как со своими женами.

— У нас запрещено многоженство, — ляпнул Эгин, лишь бы не молчать.

И тут Тара рассмеялась. Это был ее смех. Не узнать невозможно. Он похож на звон стеклянных колоколь цев, какие надевают ручным соколам. На шелест садовых лилий, что трутся друг о дружку восковыми белыми бутонами. На серебряное биение водопада. Он уже слышал его в рыбацкой деревушке, и теперь у Эгина не было по этому поводу никаких сомнений. Как вдруг ее смех неожиданно прервался, и Тара, снова посерьезнев, продолжала:

— Ну, способы простые. Ты можешь увидеть мое отражение в каменном зеркале. У нас одно такое имеется, правда, далековато отсюда. А во вторых, можно изготовить такой эликсир — из трав, семени рыб и истолченного в порошок изумруда. Этот порошок называется «покровы Говорящих». Потом я им обмажусь с ног до головы, и ты, Эгин, меня увидишь, если уж очень сильно хочешь.

— Я — хочу, а вот хочешь ли ты. Тара? В этом у меня есть сомнения… — отвечал Эгин, меряя шагами комнату.

— Подожди лучше четыре дня. Этот эликсир жжет тело и ест глаза, и, главное, я потом долго не смогу вернуться к тому облику, который мне привьганей. Я сама не своя после него. Не нужно… — застенчиво и грустно сказала Тара.

— Ничего! Я подожду, — испуганно и поспешно заверил ее Эгин. Отчего то ему очень не хотелось, чтобы эта девушка причиняла себе боль, исполняя его, в общем то, праздные прихоти. — Я буду ждать. Буду очень очень ждать!

Эгин сокрушенно и растерянно сел на ложе. Он не узнавал себя! Что же это творится с ним? Он боится причинить боль призраку, с которым только что вступил в связь, превосходящую все мыслимые Обращения. Да и чего тут вообще печься об Обращениях, когда ть1 спишь с живым и бестелесным существом по имени Тара. О Шилол! Эгин сжал виски указательными пальцами.

— Не бойся меня, Эгин, — прошептала Тара над самым его ухом.

В ту ночь он любил ее еще раз.

Но теперь ничто из Уложения Жезла и Браслета не претерпело от них. Тара лежала тихо и нежно, обняв Эгина за шею. Не стонала, не билась и не рвалась. Эгин был нетороплив, внимателен и спокоен. Впрочем, спокойствие это было той природы, когда под ним скрывается ураган, лишь ожидающий мгновения, когда ему будет позволено вырваться наружу. Эгин любил ее с закрытыми глазами. Не видеть девушки, чьи твердые соски щекочут твой напряженный живот, было свыше его разумения и понимания. Но не любить девушку только потому, что ты не видишь ее, — это тоже было слишком.

Когда Тара прилепила к плечу Эгина утомленный, но нежный поцелуй, он признался себе в том, что эта ночь была самой странной и волнующей в его жизни. Тара, как и прежде, молчала, поигрывая сапфировыми клешнями. Занимался рассвет.

— Скажи мне, это ты выбрала меня тогда, в той деревне?

— Угу, — проглотив зевок, отвечала Тара. — Ты был самым красивым среди всех.

— И это все? — немного обиженно спросил Эгин. Он, как и всякий варанец на государственной службе, не полагал способность нравиться женщинам ни добродетелью, ни заслугой.

— Честно говоря, это не только не все, но и не главное, — отвечала Тара, щекоча его подбородок прядью своих волос. Какого они цвета? Черные, как у большинства смегов? Рыжие? Каштановые, как у Овель?

— Что же главное? — от нетерпения Эгин даже приподнялся на подушках.

— А главное — это то, что ты единственный среди всех своих товарищей, кто, сам того не ведая, следует Путем Великого Безразличия.

— Ты, верно, шутишь. Тара, — у Эгина похолодело внутри.

Путь Великого Безразличия… Что то он об этом уже слышал, что то плохое, разумеется. А что может быть хорошего в любом безразличии для офицера Свода Равновесия?

— Я верно не шучу, — с нажимом сказала Тара. — Я, в отличие от Фараха и Киндина, поняла это в тот же миг, как наши кони рассекли ваш огонь. И моей правоте есть, по меньшей мере, три доказательства, сработанные из бренной, хотя и измененной материи.

Эгин открыл глаза и посмотрел туда, где, по его разумению, должны бы сиять голубизной ли, зеленью ли глаза Тары. Всегда занятно узнавать о себе такие подробности, о которых раньше и не подозревал. Раньше Эгину казалось, что радовать такими подробностями — это прерогатива Знахарей. «У тебя сердце не слева, а справа. А печень — слева» — вот что однажды услышал Эгин и поверил на слово. Но тогдашнее его удивление не шло ни.в какое сравнение с тем, как он был ошарашен теперь. Он следует Путем. И как же это осталось незамеченным его коллегами?

— Скажи мне. Тара, что за доказательства? — стараясь быть сдержанным, спросил Эгин, но, несмотря на это, сказанное прозвучало мольбой. — Если ты вправе, разумеется.

— Я вправе делать очень многое. Снимать с твоей головы повязку Киндина, а с твоих глаз — пелену невежества. Я вправе любить тебя и приказывать другим. Я не вправе отпустить тебя, но… — Эгин заметил, что Тара явно сболтнула лишнее и жалеет об этом, — …я всегда отвечаю за свои слова. Итак, Эгин, все три доказательства на виду. Первое — пряжка той сандалии, которую я не так давно сняла с твоей правой ноги. А второе и третье — висят на шелковом шнурке у тебя на шее!

Эгин быд, мягко говоря, озадачен. Ему не хотелось ставить под сомнение правоту и честность Тары, но поверить в то, что он таскает на себе три предмета, чья сущность изменена, причем таскает на глазах у собаку съевших на таких игрушках коллег, было нелегко. Пряжка на сандалии Арда оке Лайна была вместе с сандалиями прикарманена им почти случайно. Его сандалии порвались, а идти босиком не хотелось. Серьги Овель тоже попали к нему случайно, ибо знакомство с Овель во всех отношениях было чистой случайностью. Едва ли кто то мог заранее просчитать, что ему, Эгину, придет охота прогуляться по Желтому Кольцу перед тем, как завалиться спать, после вечеринки у Иланафа и подстроить эту встречу с девушкой, и ту ночь, начавшуюся в фехтовальном зале…

— Твои слова оставили меня в недоумении. Тара, — Эгин счел за лучшее признаться своей растерянности. — Даже если это части измененной материи, они доказывают лишь то, что я носитель измененной материи…

— Ты рассуждаешь, как офицер Свода, занимающийся крючкотворством на потребу начальству. В то время как ты — человек Эгин — уже вырос из этой тесной шкуры, куда тебя запечатали люди, которым была вверена твоя судьба, — сказала Тара, и в ее голосе было понимание и сострадание. Две вещи, с которыми Эгин соприкасался так редко.

«Шкура и в самом деле трещит по всем швам. Видно, Норо оке Шин сшил ее по чужой мерке».

— …пряжка на твоей правой сандалии — есть сегмент тела того Скорпиона, которого Дотанагела назвал Убийцей отраженных. Эти серьги, висящие у тебя на шее, есть не что иное, как его клешни. Простым смертным не дано иметь при себе больше одной части Скорпиона, ибо уже владение одной из них — есть верный путь к жестокой смерти. Лишь идущие Великим Путем способны не только хранить части этой странной твари, но и вызвать ее к жизни из небытия.

— Но, Тара, пойми, я не собирал эти части, я не хотел их, я даже не знал о них. Все они попали ко мне случайно. Слу чай но! — Эгин возражал Таре с жаром, который удивил его самого. Он ведь знал, что с жаром отпираются лишь виноватые и оклеветанные. Те, на ком нет вины, возражают по другому.

— Да, они попали к тебе случайно. Но эта случайность — закон. Ее не могло бы произойти, если бы ты не следовал Путем Великого Безразличия, Эгин. Поэтому ты и был самой значительной персоной среди всех варанцев, в обществе которых тебе довелось попасть на Цинор.

— Но я не следовал Путем, Тара!

— Ты — нет, он призвал тебя. И это очень и очень не одно и то же. Тебе не выбрать пути, если прежде он не выберет тебя. Звезднорожденные не выбирали участи.звезднорожценных. Они ими родились, и хотя все они временами мечтали о том, чтобы променять свою долю на судьбу свинопаса или придворной дамы, им не по плечу было менять свое предназначение.

— Я не верю в сказки про звезднорожденных, — убежденно сказал Эгин.

— В сказки .я тоже не верю. Я верю в правду, — сказала Тара, и Эгин понял, что она не шутит.

Эгин стоял у окна, то и дело оборачиваясь в сторону Тары, которая по прежнему сидела на ложе. Она, похоже, любовалась обнаженным торсом Эгина, а потому временами отвечала невпопад, а временами с небольшим запозданием. За окном было совсем светло, и Эгин с интересом обозревал Хоц Дзанг, а это был, несомненно, он, раскинувшийся внизу кругами благоустроенных руин. Впрочем, разговор с Тарой поставлял ему гораздо больше пищи для размышлений, чем все руины, домики, башни и седые и белоснежные горные вершины, вместе взятью.

— Пусть так, Тара. Пусть все, что сказано тобой насчет пути и Скорпиона, — абсолютная истина. Но скажи тогда, отчего ни Дотанагела, ни мой начальник Норо оке Шин, ни Знахарь, люди искушенные в Запрещенных Знаниях и Искусствах, видевшие все эти вещи, которые ты называешь частями Скорпиона, не поняли, с чем имеют дело? — выпалил Эгин, и вдруг в его душу закралась странная догадка, которая сулила ему одно лишь беспокойство. — Или они поняли, что за пряжка на моей сандалии и что за сапфиры у меня на шее, но решили оставить все это добро у меня, чтобы?..

Тара снова заливисто рассмеялась. Эгин уже успел немного привыкнуть к тому, что она смеется каждый раз, когда Эгин с серьезным видом говорит что то, с ее точки зрения, нелепое или наивное.

— Милый, если бы они знали, ты был бы уже мертв, а эти вещи уже подтачивали бы волю Дотанаге лы, вашего гнорра или твоего начальника, в зависимости от того, кому не повезло бы больше. Но в том то и дело, Эган, что судьбою назначен ты. Не Дотанагела, не Норо оке Шин и не Лагха Коалара, а ты, Эгин. Тебе случилось собрать воедино две части Убийцы отраженных. Это значит, что ты можешь собрать и остальные. Собрать и остаться целым и невредимым. Удача на твоей стороне, и судьба ведет тебя, потому что ты — избранник.

— И ты, последовав примеру всемогущей судьбы, сделала меня своим избранником. Тара? — отмерив увесистую паузу, поинтересовался Эгин.

— Можно и так сказать, — тихо усмехнулась Тара, и Эгин почувствовал кожей, что даже если он продолжит расспросы со всей мыслимой настойчивостью, сегодня он не добьется от нее больше ничего.

Впрочем, сам он уподоблялся чашке, в которую налили вина гораздо больше, чем до краев, и это вино вполне заметной выпуклостью громоздится над краем чашки. И что достаточно еще одной капли, еще одного слова Тары, как все это вино ринет наружу, а ясность, которую только стало обретать его сознание, снова превратится в полнейший сумбур.

Эгин был узником. Заложником. Любовником. Вот три роли, которые подарила судьба обладателю клешней и Пятого сочленения Убийцы отраженных, а попросту Скорпиона.

Днем Эгин метал нож в цель, играл в хаместир сам с собой, смотрел в окно, рисовал рожи и сценки на восковой дощечке, пил, закусывал и не беспокоился ни о чем. Это лучший способ выжить — не заботиться ни о чем, когда от тебя ничего или почти ничего не зависит. Иногда к нему приходила Тара.

Не менее двух раз в день Эгин совершал омовение в большом тазу из обожженной по какому то очень хитрому рецепту белой глины. В Пиннарине Эгин никогда не купался больше одного раза в день жарким летом или одного раза в три дня промозглой и сырой зимой. Но в Хоц Дзанге прежние привычки ему изменили.

Во первых, делать было особенно нечего. Во вторых, он занимался любовью настолько часто и необычно, что сохранять тело в чистоте без частых купаний было совсем не просто. А в третьих — и это самое важное, — Тара настоятельно рекомендовала ему (а в положении Эгина это значило почти то же, что приказывала) поступать так, а не иначе. «Если ты не будешь купаться в этой воде, ты иссохнешь, твое тело сморщится, а волосы поредеют настолько быстро, что через неделю ты будешь похож на тридцатилетнего, через десять дней — на сорокалетнего, а через двадцать дней — умрешь». Таре, похоже, не хотелось, чтобы Эгин отправился к Намарну так спешно, хотя Эгин догадывался, что не что иное, как ее любовь, делает так, что человеческое тело старится и превращается в гнилое мясо с такой неслыханной быстротой.

«Что это за вода?» — спросил как то Эгин, сочтя свой вопрос, по меньшей мере, резонным. Тогда Тара долго колебалась, прежде чем ответила. Историю, которую она поведала "Эгину вскоре после этого, ему хотелось выбросить из головы как можно быстрее. Сводилась она приблизительно к следующему. Где то на севере от Хоц Дзанга есть дерево, возле которого после ночной грозы собираются горные лисы — бесхвостые, трусливые и удивительно сообразительные твари. Кровожадность и любовь к человеческому мясу, однако же, присущи им в полной мере. И хотя на человека такая лиса, чей мех сер, а хвост короток и некрасив, никогда не решится напасть ни в одиночку, ни группой, детям смегов часто приходится терпеть от них. Родители заклинают своих детей возвращаться домой засветло, ибо для ребенка нет ничего страшней, чем столкнуться на горной дороге с тремя четырьмя животными.

После грозы эти лисы собираются под старым рас — кидистым деревом большой стаей. Каждая из них несет на хвосте крохотный бледный огонек, светящийся в безлунной ночи, словно гнилушка или упавшая звездочка. Они располагаются вокруг дерева семиконечной звездой и начинают скулить и перетаптываться на месте, в то время как огоньки каким то непостижимым образом перекочевывают с их хвостов на ветки дерева и светятся, словно масляные лампады на Празднике Тучных Семян. У смегов есть примета — кому довелось хоть одним глазом взглянуть на это дерево, тому суждено либо прославиться, либо погибнуть в дальней стороне в ближайший год.

И тут начинается самое интересное. Лисы образуют вокруг ствола плотное кольцо и начинают бить по дереву лапами, будто в барабан. Как бы отзываясь на этот бой сверху, с ветвей и листьев дерева начинают градом катиться тяжелые капли, что остались там с прошедшего дождя. Обрадованные твари начинают кататься по земле, ловить ртами эти капли и жадно глотать воду, которая, по поверьям смегов, обладает свойством залечивать даже самые тяжелые раны, исцелять тех, кто при смерти, оживлять мертворожденных младенцев и творить прочие чудеса. Но набрать хоть наперсток этих капель настолько непростая задача, что почти никто из смегов не отваживается дерзать ради этого. Дело в том, что лисы, занятые таким вот жутковатым купанием, от вида которого, по уверениям Тары, седеют даже окрестные горы, становятся свирепы и сильны вдесятеро против своего обыкновения, и даже взрослому человеку не оборониться от них ни мечом, ни луком.

Вот в этой то воде и купался, по уверениям Тары, Эгин, который не удержался от вопроса о том, как же самой Таре удалось набрать ее в таком изобилии. «Ради твоего здравия, Эгин, я пошла на опасную хитрость. Однажды, приметив сияющее дерево после грозы, я привезла туда подводу с семью пленными северянами, которые давно дожидались казни в подвалах Хоц Дзанга. И я выпустила их поблизости, когда вода уже полилась, а лисы стали кататься на спинах. Когда твари поняли, что кто то нарушил их покой, их глаза стали ледяными, а шерсть на спинах поднялась дыбом. Нечистые завопили, но деваться им было некуда… одним словом, пока лисы лакомились мясом, я собрала эту воду для тебя».

Тупо глядя в надвигающиеся сумерки, Эшн, наверное, в десятый раз вспоминал рассказ Тары, поразивший его так сильно не то благодаря странной жестокости его новой возлюбленной, не то благодаря своей абсурдности, сказочности, от которой он, однако, становился лишь более правдоподобным и достоверным. Да что там рассказ, Эгин чувствовал, что после получаса любви с Тарой обессиливает так, как не обессиливал после четырех часов безостановочных упражнений в фехтовальном зале и лишь только благодаря купаниям способен продолжать в том же духе и дальше. Ночь за ночью. Три ночи. Три! Значит, сегодня полнолуние?

И в самом деле, Эгин заметил полный чуть красноватый пятнистый блин Хозяйки Ночи, поднимающийся из за иззубренного края разрушенной башни.

«Значит, сегодня меня ожидает еще один сюрприз. Я наконец то увижу женщину, с которой занимаюсь любовью уже третьи сутки». Эгин вздохнул. Одна вещь не то чтобы мучила его, но уж, по меньшей мере, не оставляла равнодушным. Если Вербелина и Авор совершают купания два раза в день, как и он, они живы и невредимы. А если нет?

— Я здесь, — промурлыкала Тара.

Эгин вздрогнул. Погруженный в странные раздумья, он не услышал скрипа дверных петель, который обычно предварял появление в его покоях Говорящей Хоц Дзанга. Да и был ли этот скрип? Эгин подозревал, что Тара вообще могла обходиться без дверей, когда хотела. И стены тоже не были ей помехой. Впрочем, насколько заметил Эгин, она старалась не злоупотреблять своими способностями в его присутствии. Тара была умна и понимала, что предел здравомыслия Эгин уже оставил позади. А стало быть, предел безумия для него теперь стал необычайно близок и легко преодолим.

— Рад тебя видеть, — машинально отвечал Эгин, хотя видеть по прежнему было нечего.

— Кстати, — бодро продолжила Тара, которую приветствие Эгина изрядно развеселило, — сегодня будет то, что я тебе обещала.

— А когда?

— Когда луна достигнет своего наивысшего положения над Хоц Дзангом.

Эгин бросил разочарованный взгляд в окно. И снова обещанного придется ждать. Чтобы как то отвлечься от идеи, ставшей приобретать в его сознании черты навязчивой, он обнял Тару и подарил ей глубокий и страстный поцелуй. Сколь бы ни была странна их связь, сколь бы ни была она противоестественна для человека, каким, несомненно, Эгин все еще являлся, она дарила ему такую глубину чувствования, какой не удавалось ему достичь в плотской любви ни разу прежде. Хотя нет, однажды с Овель все таки удалось. Овель… Нет, ему не хотелось вспоминать о ней здесь и сейчас. Быть может, потому, что он боялся, что его ум и его мысли — открытая книга для Говорящей Хоц Дзанга, которой ведомы тайны эпохи Третьего Вздоха Хуммера. Одним словом, даже одними мыслями об Овель он не хотел омрачать свою связь со странной девушкой, которую некогда любил сам Элиен, звездно рожденный. Хотя Искушение спросить у Тары о ее судьбе бъыо велико. Очень велико. Ну хоть не о ней, так… Овель, клешни Скорпиона, Убийца отраженных…

— Скажи мне. Тара, — спросил Эгин, отстранившись, — я не "понимаю одной вещи. Ты говорила, что мне назначено судьбой собрать воедино Убийцу отраженных.

— Можно и так сказать, — кивнула Тара, посерьезнев.

— Но, судя по всему, мой путь прекратился здесь, чтобы никак не продолжиться, — Эгин, конечно же, блефовал. Ему не хотелось даже думать о том, что он останется в этом чертоге мертвых навсегда. И потому его мрачное «судя по всему» было не более чем игрой. — Каким же образом я соберу Скорпиона?

— Прекратился он или нет, мне неведомо. Я знаю только то, что ты здесь. И пока ты во власти Говорящих Хоц Дзанга, я не могу отпустить тебя. Будущее туманно. И я не знаю, суждено ли тебе выйти за ворота Хоц Дзанга еще когда либо. Но уж будь уверен, что если ты выйдешь за них, то…

— То Убийца обретет цельность и станет направо и налево косить этих самых пресловутых отраженных, — с сарказмом бросил Эгин.

— Отраженных очень и очень мало в этом мире. В мире, в котором живешь ты, Эгин. Быть может — и скорее всего, — он один.

— Но мне, откровенно говоря, плевать на них или на него! Я не фанатик, как Дотанагела, и не бесноватый, как гнорр! Мне нет дела до отраженных, что бы ты ни говорила там о Пути, — горячился Эгин, которого задело то спокойствие, с которым Тара повествовала о том, что он, Эгин, вполне может встретить свою смерть, лежа на атласном ложе.

— Я говорила о Пути вот что. Даже если тебе плевать, ты все равно сделаешь то, что велит тебе Путь. Ибо это твой ум говорит "плевать, в то время как твое сердце стучит совсем о другом, — тихо отвечала Тара.

— Но тогда почему ты не помогаешь моему сердцу исполнить предназначение? Почему ты не помогаешь мне собрать Скорпиона и изгнать отраженных из вещного мира жизни в жизни? Почему тебя оставляет безучастным мое предназначение? Почему?

О да, гиазир Эгин не зря ел хлеб Свода Равновесия. С риторикой у него было все в порядке. Ибо риторика — это когда любая, даже чуждая тебе мысль облекается в златотканые одежды убедительности и красноречия. Эгин при желании мог доказывать что угодно и с каким угодно жаром, лишь бы добиться своего. Он не верил в отраженных в первую очередь оттого, что не знал, кто это, а во вторых, потому, что не хотел верить. Но ради того, чтобы покинуть Хоц Дзанг, он был готов на что угодно. Сколь бы сладок ни был плен, он остается пленом.

Тара слушала его, не перебивая. Кажется, теперь она сидела на ложе и пристально смотрела на Эгина. Впрочем, поручиться Эгин не мог, ибо никаких доказательств у него, разумеется, не было. Наконец ее уста разверзлись, в посрамление Эгину, ибо голос доносился со стороны окна.

— Я, разумеется, помогу тебе, Эгин, в твоем предназначении.

Эгин опешил. Вот уж что что, а такое быстрое согласие было для него неожиданностью. Она что теперь, устроит ему побег?

— Слушай меня внимательно. Четыре сочленения Скорпиона находятся в Хоц Дзанге. Дотанагела был во многом прав, когда говорил о том, что интересующие его сегменты тела Скорпиона находятся на Севере. Они действительно находились там, служа декоративными гардами столовых кинжалов для разделки крупной дичины, и принадлежали внучатому племяннику предыдущего сотинальма Харрены. Нынешний сотинальм, получив наследство, поспешил перевезти его в свой удаленный замок у южной границы, в Дельту. И сегменты Скорпиона, а точнее, набор из четырех столовых кинжалов среди кучи столовой утвари, драгоценностей и охотничьего снаряжения погрузили в трюм корабля. Смеги перехватили его близ мыса Форф. Корабль был отправлен на дно, а кинжалы вместе с остальной добычей привезены сюда, в Хоц Дзанг. Никто, кроме меня и, быть может, нашего свела, не подозревает, что за гарды у этих неброских кинжалов, ибо зреть явное дано всем, кроме слепцов, а зреть неявное — лишь избранным, среди которых часты и слепцы. Ты можешь видеть эти кинжалы во время любого крупного обеда у нашего свела воткнутыми в олений бок. Так вот, Эгин, ты знаешь все, что нужно для того, чтобы мой подарок послужил тебе.

— Спасибо, Тара, — невольно вырвалось у Эгина.

— Спасибо говорить рано, — голос Тары тут же перестал быть серьезным, и Эгин, поднявший на нее взгляд, сразу же понял, почему.

— О Шилол! — прошептал Эгин, глядя на серебрящуюся женскую фигуру, застывшую у окна.

Лаская ее тело, покрывая его поцелуями и вдувая ей в ухо слова любви, он представлял ее себе совсем иначе. Раскосые, широко посаженные глаза, черные, словно морские глубины. Ярко желтые, словно солнечный свет, пробивающийся сквозь частокол колосьев спелой пшеницы, волосы, заплетенные в две косы, ниспадающие до самых колен. Стройные сильные ноги и стыдливо сплетенные на груди руки с острыми локотками. Ее тело не было телом из плоти из крови. Оно было соткано из лунного света и материи, которой Эгин в своем невежестве не знал имени. Нос Тары был прям, совершенен и имел необычную форму. Нет, среди варанских женщин не сыщешь такого изысканного и в то же время первозданно дикого овала лица. Таких широких, смелых скул. Таких тонких губ, за которыми сияют крупные жемчужно мато вые зубы.

Овеянное лунным сиянием тело Тары дышало жизнью, которой в нем не было. Оно дышало совсем иной, скрытой от простых смертных жизнью. Мускулы на ее руках были прекрасно развиты. Ее живот был плоским и твердым — это было тело женщины воительницы. Ее шея была длинна и гибка. Она склонила голову набок и, подмигнув Эгину, тихонько засмеялась. Неужели от смущения? Нет, среди народов Сармонтазары больше нет таких. Ибо смегов тоже нет больше.

— Ты… ты очень красивая, — несмело сказал Эгин, ощущая, как глубины его естества вскипают неистовым желанием небесного танца, — …позволь мне поцеловать тебя.

Медленно, словно зачарованный, он подошел к ней, любуясь ее переливающимися белым золотом небытия формами и… опустившись на одно колено, поцеловал ее руку с длинными пальцами, не украшенную ни перстнями, ни браслетами. «Впрочем, такие совершенные тела едва ли нуждаются в украшениях», — пронеслось в голове Эгина, который теперь, прильнув губами к ее мраморному колену, стоял перед третьей из Говорящих Хоц Дзанга, столь же восхищенный и подавленный, каким еще недавно казался ему вложивший меч в ножны Дотанагела. Дотанагела коленопреклоненный.
2014-07-19 18:44
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © sanaalar.ru
    Образовательные документы для студентов.