.RU
Карта сайта

Аннабель Питчер Моя сестра живет на каминной полке 1 - старонка 9



Два белоснежных хиджаба сияли под лампами нашего класса. Два смуглых лица удивленно вытянулись, когда папа вскочил на ноги.

– Откуда вы знаете моего сына? – И папа грохнул кулаком по столу миссис Фармер.

Рассыпавшаяся стопка книг опрокинула чашку с кофе на какие-то важные с виду документы. Миссис Фармер заскулила, как испуганная собачонка, и метнула взгляд в мою сторону, будто это я виноват. Мама Суньи заговорила было, но я чуть-чуть, еле заметно покачал головой, и она сказала:

– Я его не знаю.

Я медленно закрыл и снова открыл глаза. Надеюсь, она догадалась, что это означало «спасибо».

– Пойдем, – шепнул я, но папа рявкнул:

– Рада видеть тебя снова! СНОВА! Вот что вы сказали!

Он двинулся к Суньиной маме. Та шагнула назад, ухватив дочку за плечо. Миссис Фармер резво вскочила, притиснув руки к груди.

– Мистер Мэттьюз, успокойтесь! – пропищала она.

Папин рев заглушил ее:

– Где вы его видели?

Суньина мама отступила еще на шаг, волоча Сунью за собой.

– Когда вы встречались с моим сыном?

Сунья стряхнула мамину руку.

– На школьном футбольном матче, – заявила она. Спокойным голосом, и лицо такое невинное… Такого классного вранья мне еще слышать не доводилось!

– Молчать! – заорал папа.

И вдруг Суньина мама взорвалась.

– Да как вы смеете! – Черные брови взлетели под самый хиджаб. – Как вы смеете так разговаривать с моей дочерью!

Папа захохотал. Зло захохотал. Как в кино плохие дядьки хохочут. Руки потирают, глазищи все красные, и: АХА-ХА-ХА-ХА!

– Как хочу, так и разговариваю! Это моя страна!

Мне хотелось крикнуть: «Это и Суньина страна тоже!» – но папа совсем потерял голову.

– Я иду за директором! – взвизгнула миссис Фармер и, треснув дверью в стену, вылетела из класса.

– Мусульмане убили мою родную дочь, – тыча себе в грудь, начал папа. Я бросился к нему, пытался поймать его руку, но он меня отшвырнул. – Они убили мою дочь, – повторил он, сопровождая каждый слог новым ударом кулака себе по ребрам.

– Что за дикость, – проговорила Суньина мама. Голос у нее дрожал, она была напугана.

Я вспомнил витую соломинку в шоколадном коктейле, и меня такое зло взяло – зачем папа ее напугал!

– Истинные мусульмане никогда и никому не причиняют вреда. И если кому-то вздумалось называть себя…

Но тут папа как заорет:

– МОЛЧАТЬ!

Его трясло, лицо налилось кровью. По щекам стекал пот. Он выкрикивал что-то про террористов, про то, что «все вы одного поля ягода»… Суньина мама вздрогнула, как от пощечины.

Сунья, стиснув кулаки, стояла перед «Рождественским стендом». Снежинки из серебряной бумаги поблескивали на стене за ее спиной. Слева там были ангелы, справа – Санта-Клаус с толстым пузом, выпирающим из-под красной шубы, и с вываливающимися из черного мешка подарками, а посередине – Мария из голубого картона, Иосиф из коричневого картона и младенец Иисус из такого розового-розового картона. Совсем на кожу не похоже. И такой грустной показалась мне вдруг эта картина – Сунья рядом с этими рождественскими делами, в которые она не верит и которым не может радоваться. Я вспомнил ее стихи – как она смогла сочинить всего четыре строчки, потому что никакого чуда она от декабря не ждала. И пусть папа все кричал, кричал, и ветер ломился в окна, и кофе – кап-кап-кап – капал со стола и уже собралась целая лужица на полу, в ушах у меня звучали только слова Суньи: «Жалко, что я не такая, как все». Ох, как хотелось подойти к ней, взять в руки ее кулаки, надеть на палец кольцо и сказать: «А я рад, что ты не как все».

В левом глазу у Суньи блеснула слезинка. И набухла серебром, как круглая дождевая капля, когда папа обозвал ее семью злодейской. Я представил себе, как подбегу и крикну: «Не слушай его!» Скажу: «Ты просто другая, и это замечательно!» Даже представил, как тресну папу по физиономии за то, что заставил Сунью плакать. И на какую-то секунду мне даже почудилось, что у меня получится. Но я остался стоять где стоял, с сильно бьющимся сердцем, дрожа всем телом под футболкой с пауком, которая была слишком велика для такого скелета, как я.

Постукивая сверкающими башмаками, в класс вошел директор:

– Что случилось?

Суньина мама молчала, уставившись в пол. Мне была видна только ее покрытая хиджабом макушка, а так хотелось, чтобы она подняла голову. Тогда бы я взглядом попросил у нее прощения. Но она не двигалась.

– Ровным счетом ничего, – сказал папа, схватил меня за руку и потащил к двери, кивнув директору как ни в чем не бывало.

Я-то надеялся, что все самое страшное уже позади, но, когда мы шли по коридору, папины ногти больно впились мне в ладонь. Плохо дело…

В машине мы не разговаривали. Колеса буксовали на снегу, веером разлеталась белая каша. Как только мы заехали во двор, папа прошипел:

– Марш в дом!

Я выскочил, поскользнулся на льду, влетел в дверь и бросился в гостиную. Джас и Лео валялись на диване – физиономии красные, одежда вся смятая.

– Я думала, у тебя родительское собрание, – пробормотала Джас.

А я ей:

– Кончилось.

И еще:

– Папа!

И в окно ткнул. Джас как взвизгнет и спихнула Лео с дивана.

Папа уже топал в прихожей.

– Скорее! – Я дернул Джас за руку.

Лео закусил кольцо у себя в губе. Шаги затихли.

– Прячься! – прошипела Джас.

Дверная ручка повернулась. Лео нырнул за диван, и в ту же секунду в гостиную вошел папа.

Я не очень хорошо играю в прятки. Не люблю темных укромных уголков. Они мне напоминают могилу, я начинаю паниковать, мечусь туда-сюда и в конце концов прячусь за дверью или еще в каком другом дурацком месте. Но даже я прячусь лучше, чем Лео, который вообще не удосужился сжаться в комочек, чтоб его не было видно за диваном, – над подлокотником торчали зеленые вихры, а снизу выглядывали черные башмаки.

Папа все это мигом углядел, лицо у него из красного сделалось черным, и он заревел:

– А ну, выходи!

Наверное, Лео не понял, что папа к нему обращается, потому что остался сидеть за диваном, затаив дыхание и зажмурившись. Думал, его не видно, что ли? Тогда папа подошел к нему, схватил за шиворот и дернул. Лео подскочил, а папа как заорет:

– Вон из моего дома!

Джас тоже заорала:

– Не кричи на него!

А папа сказал:

– У себя в доме я буду разговаривать так, как хочу! – И трясущимся пальцем ткнул в потолок.

Лео выкатился из комнаты, а папа завопил ему вслед:

– Я запрещаю тебе показываться в моем доме! И запрещаю встречаться с Жасмин! – И захлопнул дверь.

Наша семейная фотография грохнулась со стены на пол и разбилась.

– Ничего у тебя не выйдет! – яростно выкрикнула Джас. – Ты не можешь помешать нам встречаться!

А папа говорит, так спокойно:

– По-моему, я только что именно это и сделал. – И повернулся ко мне: – Ты любишь Розу?

– Да, – не раздумывая ответил я.

Папа шагнул вперед.

– Ты помнишь, как она умерла?

Голос у него был очень тихий и страшный.

Я сглотнул, но во рту было сухо как в пустыне, и кивнул. Папа зажмурился и попытался справиться с чем-то у себя внутри, но оно было слишком сильным, и он начал кричать и пинать диван:

– ВРЕШЬ! ТЫ ВРЕШЬ, ДЖЕЙМС!

Я вжался в стену. Папа швырнул подушкой, угодил в абажур. Тот закачался, заскрипел жалобно.

– Я не вру! – пискнул я и рухнул на колени, потому что папа рванулся ко мне.

На каминной полке задребезжала урна.

– Тогда как ты можешь так поступать! – Папин голос гремел у меня в ушах, будто включенный на полную мощность плеер. – Если ты говоришь правду, то как ты можешь дружить с этой девчонкой?

– Отстань от него!

Джас подползла ко мне. Рыдая, прижала меня к себе.

– Так ты знала об этом?! Ты знала, что подружка Джейми мусульманка?

Джас глянула на меня – без укоризны, без злости, просто удивленно – и украдкой сжала мне плечо. Что означало: «Мне все равно».

– Террористка гребаная! – брызгая слюной, вопил папа.

Я хотел сказать, что он ошибается, что террористы, которых показывали по телику, все до одного взрослые мужики, а не девочки, которым и одиннадцати нет, но тут папа как врежет кулаком по стене, как раз надо мной, и я скорчился, прикрыв голову руками.

Так и сидел, уткнувшись лбом в коленки, – видеть ничего не видел, но слышал, что папа плачет. Он хлюпал носом, в горле у него булькало, и голос был какой-то хриплый, сопливый.

– Ты не пролил по Розе ни одной слезы, – всхлипнул папа, и мне стало так стыдно, будто это я виноват во всех бедах нашей семьи, поэтому я ткнул себе в глаз, чтоб выдавить хоть слезинку. – Нет, ты ее не любишь, – вдруг очень тихо проговорил папа.

Я осторожно глянул сквозь пальцы. Он подошел к камину и пристально смотрел на урну.

– Конечно, не любишь, если насочинял столько вранья про ее жизнь, когда вот уже пять лет, как она умерла. Не любишь, если завел дружбу с мусульманами. – Папа снял урну с полки. Она дрожала в его руках, и на золоте оставались отметины от его взмокших пальцев. – Посмотри, что они с ней сделали, Джеймс, – папа поднял урну, – посмотри, что мусульмане сделали с твоей сестрой.

Он уже больше не злился, просто был грустным-грустным. Грустнее даже, чем Человек-паук, когда у него дядя Бен умирает. А никого более грустного я и не знаю. Джас плакала навзрыд. Жалко, что я так не мог.

Стало тихо. Я понял, что все закончилось, только не знал, можно ли уже начать разговаривать. Сидел, привалившись спиной к стене. Ладонь саднило, голова болела. Сидел и смотрел, как на часах ползет по кругу секундная стрелка. Через три минуты и тридцать одну секунду папа поставил урну на место, вытер глаза и вышел из гостиной. Я услышал, как звякнул стакан и зашипела открытая жестянка. Джас подняла меня на ноги и сказала:

– Пойдем к тебе.

Мы уселись на подоконник и стали смотреть на звезды. Там, в вышине, были Близнецы и Лев тоже. Серебряное сияние лилось на снег, и вся трава сверкала брильянтами.

– По гороскопу у меня сегодня ужасный день, – сказала Джас. – Но я не думала, что настолько ужасный.

От ее дыхания на стекле образовался туманный кружок, и она написала на нем заглавную «Д» и свое имя, а потом к этой же букве «Д» приписала и мое имя. Все буквы слились вместе, и получилось здорово.

– Как ты? – спросила Джас.

А я сказал:

– Нормально.

– Я скучаю по маме, – вдруг сказала Джас, и это было так странно, потому что я тоже как раз думал про это. – Если бы она была с нами…

Я уставился в пол и тихонько сказал:

– Она не пришла на родительское собрание.

Джас откинулась на окно и прошептала:

– Я знала, что не придет.

Я повозил носком башмака по ковру.

– Но она же могла застрять на шоссе. Попала в пробку, махнула рукой и повернула назад. Ты же ее знаешь. Может, так все и было.

Джас покрутила в пальцах розовую прядку волос.

– Может, и так, – сказала она, но друг на друга мы не смотрели.

Снова возникло давешнее ощущение. Бывают такие именинные свечки с фокусом, никак их не задуешь. Я не знал, что это такое, но это чувство пугало меня.

Мы немного помолчали. По саду прокрался Роджер, лапы оставляли в снегу поблескивающие ямки. Постоял, глядя на замерзший пруд. Интересно, как там моя рыбка, подо льдом? Джас вздохнула:

– Только бы с Лео все было в порядке.

Я выдернул нитку из подушки.

– И с Суньей тоже. – И, хотя ничего смешного здесь не было, я усмехнулся. – Наверное, папа нас здорово ненавидит.

– Точно. – Джас наморщила лоб. – И маму.

А я ведь просто пошутил! Но Джас уперлась подбородком в колени, такая задумчивая, серьезная.

– Когда я была маленькой, у меня было пять медведей. Эдвард, Роланд, Берта, Джон и Берт.

Чего это она вдруг заговорила про свои игрушки?

– А моего мишку звали Барни, – вспомнил я.

Джас прочертила пять линий на затуманенном стекле. Черный лак облупился на обкусанных ногтях.

– Я их обожала. Особенно Берта, безглазого. Но однажды я его потеряла. Оставила в автобусе, в Шотландии, когда мы ездили к бабуле. И больше я его не видела.

Роджер скрылся в кустах, наверное, добычу учуял. Я побарабанил по стеклу, чтобы спугнуть его.

– Мне было ужасно обидно, – продолжала Джас. – Часами ревела. Но вернулась к другим медведям в Лондон и успокоилась. – Она стерла со стекла одну линию и поглядела на оставшиеся четыре. – И полюбила их еще крепче, потому что их стало на одного меньше.

Бессмысленная какая-то история. Что тут можно сказать? Я молча ждал.

– Быть может, и они это почувствуют. В один прекрасный день. Когда вся боль уйдет.

О ком она? О плюшевых медведях или о маме с папой? Я не понял. Только выглядела она совсем маленькой девчонкой, а никакой не старшей сестрой. Мне хотелось как-то ее утешить, и я сказал:

– Само собой, почувствуют.

– Ты правда так думаешь?

И я важно кивнул.

Джас улыбнулась дрожащими губами и лихорадочно, перебивая саму себя, заговорила:

– И тогда они будут любить нас ради нас самих и перестанут думать о Розе и мама вернется домой и все будет хорошо!

– Мы можем сделать так, чтоб она вернулась домой! – выпалил я, спрыгивая с подоконника. – Она вернется, и все будет хорошо!

Я сунул Джас в руки мятый конверт, который прятал у себя под подушкой. Она открыла его, прочитала: «Приезжайте в Манчестер и измените свою судьбу» и на этот раз не сказала: «Дерьмо собачье». Ничего такого не сказала! И выслушала мой план. Я добрался до того места, как мы с ней спели песню и спускаемся в зал, а мама с папой держатся за руки, потому что гордятся нами, и Джас не сказала: «Этого не будет никогда». Она прошептала:

– Как было бы хорошо, если б они помирились. – И закрыла глаза, воображая, как они в первый раз обнимутся.

– За чем же дело стало? – Я страшно разволновался. – Прослушивание через три недели. Куча времени, чтоб развить талант!

Веки у Джас черные-черные. Тени у нее такие. И она вдруг крепко сжала свои черные веки. Как будто бы ей больно.

– Не могу больше терпеть папино… – она помедлила, глубоко вздохнула, – папино пьянство.

Впервые слово было сказано вслух. Хорошо еще, что Джас зажмурилась, потому что я не знал, что мне делать со своим лицом, и с руками, и с ужасной правдой – наш папа пьяница.

– Мне всего пятнадцать! – вдруг громко и яростно сказала Джас, открывая глаза. – Ты в самом деле хочешь участвовать в этом дебильном конкурсе?

Я кивнул, и моя сестра, немного помолчав, сказала:

– Ну ладно.


17


Последняя неделя четверти выдалась хуже некуда. Сунья со мной не разговаривала, и я уже осатанел от снежков, которые Дэниел норовил запустить мне в лицо, от сосулек, которые он засовывал мне за шиворот, и от того, что все получают рождественские открытки, а я нет. В библиотеке установили такой почтовый ящик – бросаешь туда свои открытки, а в конце уроков их разносят по классам и вручают адресатам. Директор этой чепухней занимается – нацепит колпак Санта-Клауса, заявится в класс и похохатывает довольно: «Хо-хо-хо!» А потом зачитывает имена на открытках. И всегда бывает целая куча открыток для Райана, куча для Дэниела и довольно много для Суньи. Я поначалу не знал, что и думать, на площадке-то она все время одна стоит – и вдруг такое внимание. А потом заметил, что все адресованные ей открытки нарисованы одинаковыми фломастерами на одинаковой бумаге и подписаны ее почерком именами всяких супергероев – Бэтмана, Шрека, даже Зеленого гоблина. А всем известно, что Зеленый гоблин – злейший враг Человека-паука. Она еще выложила эту открытку на самом виду, возле своего пенала, чтоб я хорошенько рассмотрел.

После родительского собрания мы с ней ни словом не перемолвились, и она больше не брала мои цветные карандаши. А мне надо было столько рассказать про Крупнейший в Британии конкурс талантов и про то, что мы решили послать маме письмо, а папе оставить записку, чтобы пятого января они приехали в Манчестер, в театр «Пэлас». Я хотел спеть ей нашу песню, и станцевать наш танец, и объяснить, что после этого все пойдет на лад. Когда к нам вернется мама, а папа бросит пить и они оба перестанут вечно думать про Розу, папа будет просто на седьмом небе от счастья и ему будет не до Суньи. Он, может, и не обрадуется нашей с ней дружбе, но мама скажет: «Оставь их в покое», и Сунья придет к нам в гости. Мы станем есть тропическую пиццу, и никто даже не вспомнит, что Сунья мусульманка.

Через два дня Сочельник. Наверное, ни 24, ни 25, ни 26 декабря почта не работает. Сегодня утром никаких писем, только благотворительные послания про то, чтоб ты подумал о голодающих в Африке, когда будешь есть свою индейку. Постараюсь не забыть про них на нашем рождественском ужине. В этом году у нас будут куриные сэндвичи, потому что ужин приготовит Джас. Думаю, благотворителям все равно, что именно я буду есть, лишь бы, сидя за столом, я обратил свои мысли к умирающим от голода.

Если в Рождество почта не работает, у мамы остается только завтрашний день, чтобы послать мне подарок. Я стараюсь настроиться на радостное предвкушение. Воображаю толстый пакет на коврике под дверью, но только представлю открытку с крупными синими буквами – СЧАСТЛИВОГО РОЖДЕСТВА, СЫНОК! – и снова начинает противно сосать под ложечкой и мне становится страшно. Теперь это странноватое ощущение почти не проходит.

Я спросил миссис Фармер, за сколько дней она должна предупредить директора, если ей понадобится выходной. Она была недовольна, что я пристаю, и все поглядывала на стенд у себя над головой, будто кофейные кляксы на ангелах моих рук дело. Потом все-таки ответила:

– Если дело важное, меня сразу отпустят. А теперь отправляйся на улицу и не задавай глупых вопросов.

Если дело важное. Я никак не мог забыть эти слова. Они кружились у меня в голове, и от этого сама голова начинала кружиться. Когда мы писали сочинение, моя ручка даже не коснулась бумаги, на математике я брал числа с потолка, а на рисовании овцы у меня вышли больше пастухов. Все потому, что не мог сосредоточиться. Получилось, будто стадо кровожадных овец хочет растоптать колыбель с Иисусом.

На школьном вечере – сюрприз, сюрприз! – мы разыграли историю про хлев, и в первый раз мне досталась человечья роль. Я играл человека, который сказал: «На постоялом дворе мест нет». Но это неважно, потому что все равно никто не пришел посмотреть. Джас не успела к началу из-за школы, а папа после родительского собрания не вылезает из постели. Сунья сперва играла Марию, только она все время стонала и держалась за живот, будто рожает. На последней репетиции миссис Фармер стащила ее со стула, заставила встать на четвереньки, сказала, что Сунья будет быком, и велела держаться в глубине хлева.

В самый последний день мне ужасно хотелось поговорить с Суньей, но я не представлял, как начать. Когда она отвернулась, я подбросил ей под стул карандаш, думал, попрошу его поднять, но миссис Фармер выставила меня вон за то, что «разбрасываю по классу остроконечные предметы».

– Ты же мог выколоть кому-нибудь глаз! – возмущалась она.

Как бы не так. Во-первых, карандаш тупой, а во-вторых, я его на пол бросил. Если, конечно, поблизости не разгуливал какой-нибудь невидимый лилипут, а так рядом с карандашом никаких глаз вообще не было. Когда мне разрешили вернуться в класс, карандаш все еще валялся у Суньи под ногами, но я не решился попросить поднять, потому что из-за миссис Фармер все поняли, что я нарочно его бросил. Пришлось чертить ручкой, и я все напутал, а стереть не мог. Теперь получу плохую отметку. Ну и ладно. Отметки меня больше не интересуют. Джас была права насчет школы. Не так уж она и важна.

Когда уроки закончились, миссис Фармер сказала:

– Желаю вам веселого Рождества и счастливого Нового года! Занятия начнутся седьмого января, тогда и увидимся.

Время утекало, а мы так и не помирились. Все разошлись, я остался в классе и смотрел, как Сунья собирает вещи. А она не спеша, по одному, аккуратной стопкой складывала учебники, проверяла, чтобы каждый фломастер был закрыт колпачком и чтобы все они лежали в коробке по порядку, как цвета радуги. По-моему, она ждала, чтобы я заговорил, но при этом она громко напевала, а бабуля всегда говорит: «Перебивать невежливо». Пять прядок волос свисали ей на лицо, она то и дело смахивала их с глаз. В уме всплыли слова: совершенство, сияние, красота, но, прежде чем я успел сказать хоть что-нибудь, Сунья вышла из класса. Она пошла за своим пальто – я за ней, она побежала по коридору – я за ней, она выскочила во двор, потом на улицу, и тут я завопил:

– ОЙ!

Не самое подходящее слово, конечно, но оно сработало. Сунья обернулась. Вокруг почти никого не было, уже стемнело, но хиджаб Суньи горел огнем в оранжевом свете уличного фонаря. Я хотел было сказать: «Счастливого Рождества», но Сунья его не празднует, поэтому я сказал:

– Счастливой зимы!

Сунья как-то странно посмотрела на меня, и я перепугался, что, может, она и времен года не празднует. Сунья попятилась от меня, дальше, дальше, но я не хотел, чтобы она исчезла в ночи, и крикнул первое, что пришло в голову:

– СЧАСТЛИВОГО РАМАДАНА!

Сунья остановилась. Я подбежал к ней и повторил:

– Счастливого Рамадана!

И руку протянул.

На морозе слова были горячими, от каждого слога шел пар. Сунья долго-долго смотрела на меня, а я с надеждой улыбался, пока она не сказала:

– Рамадан был в сентябре.

И я опять испугался, что обидел ее, но глаза Суньи засияли, а пятнышко над губой дрогнуло, как будто она хотела улыбнуться. Звякнули браслеты. Она подняла руку. Пальцы у меня ходили ходуном, пока ее рука тянулась к моей. Осталось двадцать сантиметров. Десять сантиметров. Пять санти…

И тут кто-то засигналил. Сунья, вздрогнув, выдохнула:

– Мама!

Пробежала по припорошенной песком дорожке, забралась в машину. Захлопнулась дверца. Взревел мотор. Сквозь лобовое стекло на меня смотрели два сияющих глаза. Машина скрылась в темноте, а у меня все еще дрожали пальцы.

* * *

Джас накупила мне кучу рождественских подарков: МЮшную линейку[4], и ластик, и новый флакон дезодоранта, потому что мой закончился. Все красиво завернула и засунула в мой футбольный носок. Получилось, как будто рождественский чулок. А я сделал ей фоторамку из картона и вставил туда единственную, какую нашел, фотографию, где мы с ней вдвоем. Без мамы. Без папы. Без Розы. Только я да она. И нарисовал вокруг черные и розовые цветы – она же девочка, а это ее любимые цвета. И еще купил коробку ее любимого шоколада, чтоб она хоть что-то поела, а то худющая, просто страх.

Мы наделали куриных сэндвичей, разогрели в микроволновке картошку фри и, прихватив все угощение, уселись смотреть «Человека-паука». Он был не так хорош, как на мой день рождения, но мне все равно понравилось, особенно то место, где Человек-паук устраивает взбучку Зеленому гоблину. Роджер потихоньку обгрызал мой сэндвич, а Джас к своему даже не притронулась. Сказала:

– Берегу место для шоколада.

И потом правда съела три конфеты, и мне было приятно. Она все поглядывала в окно такими грустными глазами, но увидит, что я смотрю, и улыбнется.

Мама не прислала нам никаких подарков, а папа понятия не имеет, что за день сегодня, потому что он только валяется на кровати, пьет и храпит, пьет и храпит. Так что он тоже ничего нам не подарил. В Рождество он только стукнул в пол спальни и крикнул: «Хватит!» Это когда мы распевали праздничные гимны.

В девять часов кто-то легонько поскребся в окно. Джас глянула на меня, я глянул на нее, и мы вместе осторожно подкрались к шторе. На одну секундочку мне подумалось, что, может быть, это мама к нам приехала. И я даже разозлился на свое сердце – чего это оно забилось быстрее? Я же знаю, что никакая это не мама. Мы отодвинули штору. Дыхание Джас щекотало мне ухо. Сперва я ничего не видел, только снег в палисаднике перед домом. Но когда глаза привыкли к темноте, то разобрал выведенные на белом поле слова: Я тебя люблю. Джас взвизгнула, как будто это ей написали, а я приуныл, потому что не мне.

Она влезла в папины сапоги и на цыпочках выскользнула наружу. Забавная картинка: Джас со своей розовой шевелюрой, в зеленом халате пробирается через сугробы. Я прижался лицом к стеклу и видел, как она нашла открытку, которую оставил в саду Лео. Видел, как сияли ее глаза, как она улыбалась, даже, кажется, видел ее сердце, которое разрасталось у нее в груди, будто пирог в нашей ржавой школьной духовке. Джас поцеловала открытку, словно самую дорогую на свете вещь. Это навело меня на одну мысль.

Два часа корпел и нарисовал своими любимыми карандашами тьму-тьмущую снежинок, снеговика, похожего на меня, и снежную бабу, похожую на нее. Потом приклеил к рисунку кучу блесток. Трудился я на полу в своей комнате, а Роджер сидел рядом и все время лез под руку, так что хвост у него теперь сверкает, как серебряный. Писать гораздо проще, чем говорить, глядя в лицо, и я написал Сунье все, что давно хотел сказать. Что я ужасно рад, что она со мной дружит; что мне нравится смотреть на ее пятнышко; что мой папа вечно грубит и скандалит, но я-то совсем не такой, и пусть она, пожалуйста, наденет свое изолентовое кольцо. Рассказал про прослушивание и про то, как все будет хорошо, когда мама вернется домой и разберется с папой, и как мы с ней сможем дружить после пятого января. Места уже не хватало, но я все равно позвал Сунью приехать в Манчестер, в театр «Пэлас», на конкурс талантов. Написал, что она просто ахнет, когда услышит, как поет Джас, и здорово удивится, когда увидит, как я танцую. Открытку я подписал именем единственного супергероя, от которого у нее не было открыток в школе, – Человек-паук.

Чтобы потихоньку улизнуть и отправить открытку, пришлось дожидаться, пока Джас уснет. В первый раз, когда я подкрался к ее комнате посмотреть, закрыты у нее глаза или нет, она шептала что-то в свой мобильный. Увидела меня и шикнула:

– Уходи, шпион несчастный!

А когда я подошел во второй раз, она крепко спала – рот приоткрыт, рука свешивается с кровати, спутанные розовые волосы раскинулись по подушке. Я осторожно прикрыл дверь, китайские колокольчики тихонько звякнули.

Было одиннадцать часов. Я надел сапоги. Роджер потерся рыжим боком о красную резину – знал, что ли, что нас с ним ждет приключение? Когда мы крались к входной двери, глаза у него были зеленые-презеленые и круглые, как блюдца.

– Ш-ш-ш! – сказал я Роджеру, потому что ему ни с того ни с сего вздумалось заурчать. В разлитой кругом тишине это урчание пророкотало как мотор грузовика. Пискнула входная дверь, заскрипел снег под ногами, но никто ничего не услышал, и я, никем не замеченный, пошел по дороге.

Выходить на улицу в рождественскую ночь – это очень скверно. Я все ждал, что вот сейчас заверещат полицейские сирены, замельтешат синие огни мигалок и раздастся грозный крик: «Стоять! Вы арестованы!» Но ничего не происходило. Вокруг было тихо и пустынно. Только ледяные макушки черных гор сияли в лунном свете. Свобода!

У меня аж голова закружилась, я захохотал, а Роджер вытаращился на меня как на психа какого-то. Мне казалось, что в целом мире нет никого кроме меня и моего кота, что мы с ним можем делать что хотим, все-все-все, что в голову взбредет. Я плясал, размахивал руками, крутил задницей – никто не видел. Я вертелся волчком на одном месте, все быстрее, быстрее, и снег белым шлейфом летел перед глазами. Я вспрыгнул на каменную ограду и пошел прямо по ней, улыбаясь шире, чем когда забил победный гол. Ветер трепал конверт с самодельной открыткой у меня в руке, а я представлял, как Сунья будет ее читать и, может, даже поцелует то место, где я подписался Человек-паук.

Мне стало так легко, будто крылья выросли. Я спрыгнул с ограды, изо всей силы замахал руками и на одну секунду – честное слово! – завис над снегом, а потом приземлился на одну ногу. Кровь в жилах пенилась, как кока-кола на празднике, все тело звенело. Отродясь не чувствовал в себе столько сил! Роджер сказал: «Мяу!» – и я в ответ кивнул:

– Понятно. Встретимся дома. – И поцеловал влажный нос. Длинные усы пощекотали мне губы.

А потом я припустил со всех ног, и ледяной ветер обжигал щеки.

Ладони с размаху уперлись в ворота ее дома. Я пыхтел как паровоз, сердце рвалось из груди, ноги ныли, пот катился градом. Это был самый храбрый мой поступок за всю-всю жизнь. Я усмехнулся, распахнул ворота и помчался по дорожке к дому. Перепрыгнул через штакетник палисадника, немножко полетал, а потом опустился на землю. Я был разом и птица, и Уэйн Руни, и Человек-паук. И ничего не боялся! Даже пса Сэмми, который сердито зарычал на кухне.

Конверт я положил на лужайку, поднял камешек и запустил в окно Суньи, но угодил в стену, на два метра ниже. Поднял другой. Этот перелетел через крышу. Если верить книжкам, попасть в окошко проще простого. У меня вышло только с одиннадцатой попытки. Когда очередной камушек тукнул наконец в стекло, я убежал и спрятался за кустом – хотелось посмотреть, как Сунья найдет открытку. Досчитал до ста. Ничего и никого. Только пес Сэмми надрывался взаперти – лаял как оглашенный, царапался в дверь, рычал. Ну и пусть. Не жалко. Я отыскал булыжничек побольше, и на этот раз получилось как надо – он основательно врезался в окно.

Я метнулся спрятался за куст, даже щеку поцарапал шипом, но ни капельки не больно. Досчитать успел всего до тринадцати – штору отдернули, и в окне показалось темное лицо. Зажегся свет.

Лицо было мужским. Папа Суньи что-то сказал через плечо, только я не видел кому, потом оглядел двор, деревья и лужайку. Сэмми все рычал. У меня душа ушла в пятки – вдруг они его выпустят? Он же меня мигом унюхает.

Открытку Суньин папа не заметил. Еще минут пять постоял у окна, посмотрел по сторонам – не грабители ли? Потом задернул штору и выключил свет. Сэмми еще полаял-полаял и затих. А я сидел, не смея пошевелиться, хотя в левую ногу впился какой-то сучок, а правая вся занемела. И не спускал глаз с окна, даже не моргал, аж глаза пересохли. Жуть как хотелось, чтоб Сунья открыла шторы, и чтоб увидела мою открытку, и чтобы обрадовалась, потому что в школе она была такой грустной. Вспоминал, как мы стояли с протянутыми руками и как они почти что коснулись друг друга. Интересно, что было бы, если б ее мама тогда не бибикнула?

Прошла целая вечность, я решил, что теперь уже можно шевелиться. Церковные часы пробили полночь, как раз когда я выползал из-под кустов. Еще и ветка сломалась, разодрала мне рукав футболки. Поднял конверт – от снега он насквозь промок. Я стоял и прикидывал, что делать – то ли оставить открытку прямо здесь, то ли забрать домой, то ли опустить в их почтовый ящик… И вдруг услышал, как тихонько открылась кухонная дверь.

Бежать? Спрятаться? Упасть и зарыться в снег? Но ноги меня не слушались. Я застыл, ни жив ни мертв, не представляя, что творится у меня за спиной. И вдруг в руку ткнулся мокрый нос. Я так и подпрыгнул, а Сэмми лизал мне пальцы и весело стучал хвостом по моим трясущимся ногам. Досчитав до трех, я обернулся. Она! Голова прикрыта платком, но не так плотно, как всегда. Похоже, Сунья в спешке просто накинула его. На ней была синяя пижама, я видел ее босые ноги с маленькими пальцами, смуглыми и ровными, и такими красивыми на фоне кухонного пола.

Она смотрела на меня, а я смотрел на нее, только она не улыбалась. Я сказал:

– Привет.

Сунья приложила палец к губам – мол, не шуми. Я подошел ближе. Руки у меня почему-то вдруг стали длинными-предлинными, ноги – неуклюжими, как у слона, а лицо так и пылало. Я протянул конверт с открыткой, но Сунья не просияла, как Джас.

– Это для тебя. Сам сделал из бумаги и из блесток, – сказал я на тот случай, если она не поймет, какая это особенная открытка.

Сунья не сказала ни «спасибо», ни «ух ты», даже не взвизгнула от радости, как все девчонки. Она сказала: «Ш-ш-ш» – и глянула через плечо, будто боялась, что кто-то стоит сзади.

Я сунул конверт ей в руку и ждал – вот сейчас она его откроет, увидит снеговика в футболке с пауком и снежную бабу в хиджабе и, конечно, улыбнется. Но она спрятала конверт под пижамой и прошептала:

– А теперь уходи.

Я не двинулся с места. Она снова оглянулась на дом:

– Ну пожалуйста, уходи! Мне не разрешают с тобой дружить. Мама говорит, ты неподходящая компания.

– ЧТО?

Сунья рукой закрыла мне рот. Губы обожгло, как тогда, на Хэллоуин. В глубине дома скрипнула половица.

– Иди же! – шепнула она и вытолкала меня на улицу, а Сэмми, наоборот, втащила за шкирку внутрь.

Я не перелетел, как в первый раз, а еле перелез через забор и мешком шлепнулся на мерзлую землю.


18

2014-07-19 18:44
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © sanaalar.ru
    Образовательные документы для студентов.