.RU
Карта сайта

VIII. ЧЕЛОВЕК ЗА БОРТОМ - Александр Дюма Женитьбы папаши Олифуса ocr pirat


VIII. ЧЕЛОВЕК ЗА БОРТОМ



— Первой землей, которую мы увидели после того, как скрылись из виду берега Франции, был небольшой остров Порту Санту, расположенный к северу от Мадейры. Сам остров Мадейра показался из густого тумана двумя часами позже. Оставив слева порт Фуншал, мы продолжали путь. На четвертый день, обогнув Мадейру, мы увидели пик Тенерифе, то появлявшийся, то пропадавший среди тумана, накатывающегося на его бока, словно волны второго моря. Мы шли не останавливаясь и вскоре оказались в зеленых водах, напоминающих огромные плантации салата; поверхность океана была покрыта толстым слоем желто зеленых водорослей, сливающихся в грозди (матросы называют их тропическим виноградом).

Я не в первый раз совершал подобное плавание, два раза побывал в Буэнос Айресе, видел то, что моряки называют лазурными водами; теперь я снова оказался в своей стихии и дышал полной грудью. Наше судно — отличный парусник — делало от семи до восьми узлов; каждый узел на милю увеличивал расстояние между мной и Бюшольд — лучшего желать было нельзя.

Мы пересекли экватор, и, как это принято, на борту был праздник. Я предъявил свое свидетельство, подписанное морским царем, и, вместо того чтобы искупаться самому, обливал водой других.

Капитан оказался славным малым: ром лился рекой. Я немного перебрал и, напевая, улегся спать в этаком, знаете, туманном состоянии. Продолжая напевать, я начал дремать и даже похрапывать, непроизвольно отмахиваясь от тараканов, которых принимал за летучих рыб. Внезапно мне почудилось, будто высокая фигура в белом, спустившись в люк, приблизилась к моей койке.

По мере ее приближения я все отчетливее узнавал Бюшольд; храпеть я, может быть, и не перестал, но что больше не пел — это уж точно.

«Ах так! — сказала она. — После того как ты два раза проломил мне череп, сначала коньком, потом подставкой для дров, ты не только не каешься и не пытаешься искупить свои грехи, но еще и напиваешься до бесчувствия!»

Я хотел ответить, но произошло что то странное: теперь она говорила, а я онемел.

«Не старайся, — продолжала она. — Ты не только онемел, ты еще и парализован. Ну, попробуй встать, попробуй».

Проклятая Бюшольд прекрасно видела, что со мной делалось и какие нечеловеческие усилия я прилагал, чтобы выбраться из койки. Но моя нога гнулась не больше, чем фок мачта, и без помощи кабестана я не мог сдвинуться с места.

Я сдался: лег в дрейф и оставался неподвижным, словно буек.

К счастью, можно было закрыть глаза и не смотреть на русалку: это было некоторым облегчением; но, к сожалению, нельзя было заткнуть уши, чтобы не слышать ее голоса. Она все говорила и говорила, и в конце концов я перестал различать слова, они слились в неясный гул, затем умолк и он, а потом стало слышно, как пробили склянки и боцман закричал:

«Вторая вахта, на палубу!»

— Вы знаете, что такое вахта? — спросил у меня папаша Олифус.

— Да, продолжайте дальше.

— Так вот, это была моя вахта, и звали меня. Я слышал, что меня зовут, но и пальцем не мог пошевельнуть и только говорил себе:» Будь уверен, Олифус, от расправы тебе не уйти, прогуляется по тебе линёк. Ну, несчастный, тебя же зовут; ну, лентяй, вставай же скорее!»

Все это, сударь, происходило внутри меня; но, черт возьми, снаружи я не мог сделать ни малейшего движения.

Неожиданно почувствовав, как меня трясут, я решил, что это Бюшольд, и хотел спрятаться; меня трясли все сильнее, но я не шевелился. Наконец послышалось ругательство, от какого палуба может треснуть, затем кто то спросил меня: «Эй, ты что, помер?»

Я узнал голос рулевого.

«Нет! Нет! Я жив! Нет, папаша Видерком, я здесь. Только помогите мне слезть с койки «.

«Что? Помочь тебе?»

«Да, я сам не могу двигаться».

«Господи, помилуй; я думаю, он еще не протрезвел. Ну, сейчас я тебя!»

И он схватился за ручку валявшейся на полу метлы.

Не знаю, страх придал мне сил или мое оцепенение прошло, только я легко, словно птичка, соскочил с койки, сказав: «Вот и я! Это все подлая русалка! Эта тварь, без сомнения, родилась мне на погибель!»

«Русалка или кто другой виноват, — проворчал рулевой, — но чтобы завтра с тобой такого не было; не то увидишь у меня…»

«О, завтра этого бояться нечего», — ответил я, натягивая штаны и начиная взбираться по трапу.

«Да, понимаю, завтра ты не напьешься; на сегодня я тебя прощаю: не каждый день бывает такой праздник. Ну, живее, живее!»

Я поднялся на палубу. Никогда мне не приходилось видеть подобной ночи.

Небо, сударь, было усеяно не звездами: оно было осыпано золотой пылью. Поверхность моря покрылась рябью от легкого бриза — по такой дорожке только в рай идти.

Это еще не все. Казалось, судно, рассекая волны, поджигает их. Делать мне было нечего: судно шло на всех парусах, распустив бом брамсели и лиселя, словно девушка, спешащая на воскресную мессу. Так что я, перегнувшись за борт, стал смотреть на воду.

Вы и представить себе не можете ничего подобного. Говорят, такое устраивают мелкие рыбешки, но я предпочитаю думать, что сам Господь. Похоже было, будто вдоль всего корпуса судна загорелось полсотни римских свечей. Бесконечный фейерверк рассыпался звездами за кормой. И все это вырисовывалось на темном фоне волн, будто в глубине кто то колыхал складки огненного полотнища.

Вдруг мне показалось, что в этом пламени кувыркается человеческая фигура; я все больше различал ее, и кого же, по вашему, я в ней узнал? Бюшольд!

Не надо и спрашивать, хотел ли я отскочить назад. Но не тут то было! Я прилип к борту, словно сушеная треска, и не мог сдвинуться ни на шаг. Она же напротив, то ныряла, то плавала кругом, то переворачивалась на спину, манила меня к себе, звала, улыбалась, и я почувствовал, что мои ноги отрываются от палубы, я начинаю падать, словно у меня закружилась голова, а затем скользить на животе; я хотел удержаться — но схватиться было не за что, хотел закричать — но голос пропал, и меня все тянуло вниз. Ах, проклятая русалка! Волосы на моей голове встали дыбом, около каждого волоска выступила капля пота, и я все скользил, скользил головой вниз и чувствовал, что вот вот упаду в воду. Проклятая русалка!

Вдруг кто то схватил меня сзади за штаны.

«Это еще что? Олифус, ты, никак, взбесился? — сказал рулевой, подтащив меня к себе. — Эй, двоих — ко мне, да поздоровее, покрепче! Сюда!»

Они подбежали, и во время! Я чуть не увлек его за собой в воду. Ох!

Я упал на доски палубы, мокрый как мышь, зубы у меня стучали, глаза закатывались.

«Ну, если уж ты эпилептик, так надо было раньше об этом сказать, — продолжал рулевой. — В таком случае мы тебя спишем на берег. Хорошенький матрос с нервными припадками! Именно то, что надо. Барышня Олифус — как вам это нравится?»

Меня продолжало трясти, но я заговорил:

«Нет, это не эпилепсия, это Бюшольд. Вы ее не видели?»

«Кого?»

«Бюшольд. Она была там, в воде, и ныряла в огонь, словно саламандра. Она звала меня, притягивала к себе, это была она! Ах, проклятая русалка, чтоб тебя!»

«Что это ты все говоришь про русалку?»

«Нет, ничего…»

— Видите ли, — перебил сам себя папаша Олифус, — если вам, сударь, придется пуститься в долгое плавание, никогда не говорите с матросами ни о русалках, ни о нереидах, ни о морских девах, ни о тритонах, ни о рыбах епископах. На земле — еще куда ни шло, на берегу матросы над этим смеются, но в море такие разговоры им не по душе: они наводят страх. Так что, если бы не рулевой, меня выбросили бы за борт, хлебнул бы я морской воды.

Я уселся у основания бизань мачты и, уцепившись за снасти, стал ждать рассвета.

Утром мне уже казалось, что все это было сном; но меня била такая лихорадка, что пришлось признать: ночные события происходили наяву. Собственно, все очень просто: я ударил Бюшольд подставкой для дров, и так сильно, что убил ее; и теперь ее душа явилась с просьбой, чтобы я помолился о ее спасении.

К несчастью, на судах Индийской компании не было священника, иначе я попросил бы отслужить заупокойную мессу и все было бы кончено.

Пришлось воспользоваться другим известным средством. Взяв мускатный орех, я написал на нем имя русалки, завернул орех в тряпочку, положил в жестяную коробку, нацарапал на крышке два крестика, разделенные звездочкой, и с наступлением темноты бросил этот талисман в море, прочитав» De profundis» 2, а затем пошел укладываться в свой гамак.

Но едва я лег, как раздался крик:

«Человек за бортом!»

Как вы знаете, это сигнал для всех. На судне все может случиться, сегодня с твоим товарищем, завтра — с тобой. Так что я спрыгнул с койки и побежал на палубу.


Там все были в некотором замешательстве. Каждый спрашивал, кто же упал в море? Вот я, вот ты, вот он — все на месте. Но все равно надо что то сделать. На любом судне, где есть порядок, всегда стоит человек с ножом около шнурка, удерживающего спасательный буек, или около противовеса, не дающего буйку упасть в воду. И вот этот человек уже перерезал шнур, и буек поплыл за кормой.

Капитан тем временем приказал отпустить руль, спустить верхние паруса, отдать фалы и шкоты.

Видите ли, так всегда делается. Когда человек упал в море, судно ложится в дрейф; и, если не отдать фалы и шкоты, пока корабль держится к ветру, у вас поломаются гафели и порвутся лиселя, особенно если снасти не выбраны втугую.

В то же время на талях мы стали спускать шлюпку; взяв достаточно толстый трос, который мог выдержать ее вес, пропустили конец сверху вниз в полуклюз, прикрепленный к шлюпбалке. Короче, шлюпку спустили на воду.

Все собрались на корме; спасательный буек был в море; чтобы увидеть человека, который все плыл, и плыл, и плыл, стали еще пускать ракеты.

Я ошибся, когда сказал, что человека за бортом могли увидеть; никто, кроме меня, не видел ничего, и, сколько я ни спрашивал: «Видите? Видите?» — другие отвечали мне: «Нет, мы ничего не видим».

Затем, оглядевшись кругом, матросы начали спрашивать:

«Странно, я здесь, и ты здесь, и он, мы все здесь. Кто же видел человека, упавшего за борт?»

И все отвечали:

«Не я… не я… не я…»

«Но в конце концов, кто кричал „Человек за бортом!“?»

«Не я… не я… не я…»

Никто ничего не видел, никто не кричал. За это время пловец или пловчиха добрались до буйка, и я ясно различал человека, ухватившегося за этот буек.

«Ну вот, — сказал я. — Он за него держится».

«За кого?»

«За буек».

«Кто?»

«Человек за бортом».

«Ты что, видишь кого то на буйке?»

«Ну да, черт возьми!»

«Подумайте, Олифус видит кого то на буйке, — сказал рулевой. — До сих пор я считал, что зрение у меня хорошее; оказывается, я ошибался, не будем больше об этом говорить».

Шлюпка двигалась к буйку.

«Эй, на шлюпке! — крикнул им рулевой. — Кто там на буйке?»

«Никого нет».

«Послушайте, мне в голову пришла мысль», — сказал рулевой, обернувшись к матросам.

«Какая мысль?»

«Это Олифус кричал» Человек за бортом!»».

«Только этого недоставало!»

«Ну, конечно! Все здесь, и никто не видит человека на буйке; один Олифус утверждает, что кто то отсутствует, и один Олифус видит кого то на буйке; наверное, у него есть на то причины».

«Я не говорю, что кого то из нас нет на судне; я говорю, что кто то держится за буек».

«Сейчас увидим: шлюпка возвращается».

В самом деле, шлюпка дошла до буйка и принайтовила его к своей корме, так что он двигался за ней.

Я отчетливо видел сидевшего на буйке человека, и чем ближе подходила шлюпка, тем вернее я узнавал его.

«Эй, — крикнул рулевой, — кого вы нам везете?»

«Никого».

«Как никого! — воскликнул я. — Вы что, не видите?»

«Смотрите, что это с ним? У него глаза на лоб вылезли!»

В самом деле, понимаете ли, я окончательно узнал спасенного и сказал себе: «Ну все, со мной покончено!» Сударь, на буйке была Бюшольд, которую я, как мне показалось, похоронил в море, засунув в коробочку из жести.

«Не везите ее сюда! — просил я. — Киньте ее в воду… Разве вы не видите, что это русалка? Не видите, что это морская дева? Не видите, что это сам черт?»

«Ну ну, — сказал рулевой, — он точно помешался. Свяжите ка этого парня и позовите лекаря».

В одну минуту меня скрутили и уложили на койку. Вскоре появился лекарь со своим ланцетом.

«Ничего страшного, — сказал он. — Просто мозговая горячка, только и всего. Сейчас сделаю ему хорошенькое кровопускание, и, если через три дня он не умрет, можно надеяться, что он поправится».

Дальше я ничего не помню, кроме боли в руке и вида собственной крови. Я начал терять сознание, но все же успел услышать, как капитан громко спросил:

«Никого, не правда ли?»

И вся команда ответила:

«Никого».

«Ах, разбойник Олифус! Я обещаю, что высажу его на первый же берег, который нам встретится».

В момент этого приятного обещания я лишился чувств.
2014-07-19 18:44
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © sanaalar.ru
    Образовательные документы для студентов.