.RU

Гламорама Брет Истон Эллис - 56

— Только будьте осторожнее, — говорю я. — Все прослушивается. Везде провода проведены. Все снимают на камеры.
Мне помогают подняться на ноги. Я цепляюсь за Палакона, пока меня ведут к дверям.
— Вам нужно успокоиться, мистер Вард, — говорит Палакон. — Пусть Рассел отвезет вас назад, и мы свяжемся с вами через пару дней, а может быть, даже и быстрее. Но вы должны сохранять спокойствие. Сейчас все пойдет по-другому, и вы должны сохранять спокойствие.
— Но почему я не могу остаться здесь? — взываю я, пытаясь бороться, пока меня ведут к двери. — Пожалуйста, оставьте меня здесь.
— Мне нужно составить всестороннее представление, — говорит Палакон. — А сейчас у меня только одностороннее представление. А мне нужно составить всестороннее представление.
— Что происходит, Палакон? — спрашиваю я, останавливаясь. — Что за дела?
— Просто что-то пошло наперекосяк.
Заднее сиденье черного «ситроена» сплошь усыпано конфетти, и, когда Рассел высаживает меня на бульваре Сен-Марсель, мне кажется, что мы ехали дотуда несколько часов, а затем я прохожу через ботанический сад и оказываюсь на набережной, а надо мной — белесое утреннее небо, и я думаю; «Иди-ка ты домой, ложись спать, ни во что не вмешивайся, смотри на все безучастно, пей виски, вставай в предписанные позы и принимай все, как оно есть».
25
Я стою в телефонной будке на рю де Фобур-Сент-Оноре и пытаюсь дозвониться Феликсу в «Ritz». Телефон в его номере звонит шесть раз, прежде чем он отвечает. Я снимаю мои темные очки, а затем снова надеваю их и снова снимаю.
— Алло, — устало отвечает Феликс.
— Феликс, это я, — говорю я. — Это Виктор.
— Да? — спрашивает Феликс. — В чем дело? Что стряслось?
— Нам нужно поговорить.
На другой стороне улицы кто-то ведет себя как ненормальный — волосы растрепаны, неудержимо хохочет, отгоняет газетой выхлопные газы автомобилей. На другой стороне улицы начинает вставать солнце, но потом передумывает.
— О, Виктор, как я от всего этого устал! — стонет Феликс. — И как я устал от тебя!
— Феликс, прошу тебя, только не сейчас, не ругайся, — говорю я. — Я тебе должен сообщить очень важные вещи, — говорю я. — Я кое-что разузнал и должен рассказать тебе об этом.
— Но я больше не хочу тебя слушать, — говорит Феликс. — Да и никто не хочет. К тому же, Виктор, по-моему, честно говоря, ты не можешь рассказать ничего, что хоть кого-нибудь может заинтересовать. Ты все время говоришь то о своей прическе, то о своих упражнениях в тренажерном зале, то о том, кого ты собираешься трахнуть на следующей неделе.
(Бобби летит в Рим, а оттуда в Амман, в Иорданию, на рейсе Alitalia. В сумке, которую он везет ручным багажом в салоне первого класса, — мотки проволоки, пассатижи, силикон, большие кухонные ножи, алюминиевая фольга, пакеты с ремформом, молотки, видеокамера, десяток папок с чертежами вооружения, ракет, бронетранспортеров. В самолете Бобби читает статьи о новой прическе президента в глянцевом журнале, и как это следует понимать, и Бобби запоминает свои реплики в предстоящей сцене и флиртует со стюардессой, которая мимоходом упоминает о том, что ее любимая песня — это ленноновская «Imagine». Бобби делает ей комплименты насчет правильного выбора профессии. Она расспрашивает его на предмет его ощущений от участия в шоу Опры Уинфри. Он вспоминает визит в комнату 25 в мотеле «Dreamland». Он планирует катастрофу. Он задумчиво жует шоколадное печенье.)
— Феликс, помнишь, ты спрашивал меня, что случилось с Сэмом Хо? — говорю я. — Помнишь вторую съемочную группу? Ту, с которой Даймити видела меня вчера в Лувре?
— Виктор, пожалуйста, успокойся. Возьми себя в руки. Ничего из этого больше уже не имеет значения.
— Да нет, Феликс, имеет, еще как имеет.
— Нет, — отвечает он. — Не имеет.
— Но почему? — спрашиваю я. — Почему это не имеет значения?
— Потому что фильм больше сниматься не будет, — говорит Феликс. — Проект свернут. Все уезжают сегодня вечером.
— Феликс…
— Твой профессионализм оказался на шокирующе низком уровне, Виктор.
(Джейми объезжает по кругу Триумфальную арку, сворачивает на авеню Ваграм, затем направо на бульвар де Курсель, направляясь на авеню Клиши, где у нее встреча с Бертраном Риплэ, и Джейми думает о том, что это вроде бы самый длинный день в году, и вспоминает рождественскую елку из своего детства, но впечатление на нее всегда производила не елка, а украшения, висящие на ней, а затем она вспоминает, как маленькой она боялась океана. «Очень жидкий», — говорила она родителям — и вот ей уже восемнадцать, она в Хэмптонах, летний закат, через неделю она отправляется первокурсницей в Кэмден, и вот она смотрит на Атлантику, прислушивается к парню, с которым она познакомилась за кулисами на концерте The Who в «Nassau Coliseum» и который теперь похрапывает у нее за спиной, а двумя годами позже, в Кэмдене, он совершит самоубийство, ввязавшись в историю, с последствиями которой ему не удастся совладать, но тогда был еще только конец августа, и она ужасно хотела пить, а чайка вилась у нее над головой, и об оплакивании не шло еще и речи.)
— Прошу тебя, Феликс, прошу тебя, нам нужно поговорить. — У меня перехватывает горло, и я оглядываюсь по сторонам, чтобы посмотреть, не следит ли кто-нибудь за мной.
— Ты, что, дебил, не слышишь, что я тебе говорю? — рявкает Феликс. — Проект закрыт. Ты можешь больше ничего не объяснять, потому что это уже не имеет никакого значения. Никому это не интересно.
— Но они убили Сэма Хо в ту ночь, Феликс, они убили его! — поспешно проговариваю я. — И снимается еще одно кино — то, о котором ты совсем ничего не знаешь. Здесь работает еще одна съемочная группа, и Брюс Райнбек убил Сэма Хо, и…
— Виктор, — мягко перебивает меня Феликс. — Брюс Райнбек пришел к нам сегодня утром и разъяснил нам — режиссеру, сценаристу, мне — всю, гм-м, ситуацию. — Пауза. — Я имею в виду ситуацию с тобой.
— Какую ситуацию? Я в полном порядке. Нет никакой ситуации со мной.
Феликс рычит:
— Ладно, все, Виктор, хватит! Мы уезжаем сегодня. В Нью-Йорк. Все кончено, Виктор. До свидания.
— Не верь ему, Феликс! — кричу я. — Брюс лжет. Все, что он сказал тебе, — сплошная ложь.
— Виктор, — устало говорит Феликс.
И тут я внезапно замечаю, что акцент Феликса куда-то пропал.
(Брюс заменяет картонную раму в одной из сумок от Gucci на черный пластик, который должен замаскировать взрывчатку, представляющую собой узкие серые полоски без запаха, в которые вмонтирована позолоченная никелевая проволока. Брюс укладывает в сумку пятьдесят пять фунтов пластиковой взрывчатки, а затем соединяет их с детонатором. Детонатор приводится в действие пальчиковой батарейкой ААА. Время от времени Брюс сверяется с лежащей рядом инструкцией. Бентли стоит у него за спиной, скрестив руки, и молча смотрит на Брюса, на его затылок, думая о том, как Брюс красив. Если бы только… но тут Брюс поворачивается, и Бентли сразу изображает деловитость, кивает ему, пожимает плечами и делает вид, что сдерживает зевок.)
— Думаю, я могу тебе это сказать, поскольку, судя по всему, ты не выносишь Брюса, хотя, по моему мнению, Брюс должен был бы быть звездой этого проекта, — тянет презрительно Феликс. — И знаешь почему, Виктор? Потому что он прирожденная звезда, Виктор, вот почему.
— Я знаю, Феликс, знаю, — говорю я. — Он должен был бы играть главную роль, а не я.
— По словам Брюса, он изо всех сил пытался помочь тебе, Виктор.
— Помочь мне в чем? — кричу я.
— Он сказал, что ты испытываешь острое нервное переутомление, вызванное, вероятно, пристрастием к наркотикам, — вздыхает Феликс. — Еще он сказал, что у тебя часто бывают галлюцинации, и поэтому не следует верить ничему, что ты говоришь.
— Сраный боже, Феликс! — ору я. — Ты — тупица, эти люди — преступники. Они террористы гребаные.
Тут, сообразив, как громко я кричу, я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, не стоит ли кто-нибудь у меня за спиной, затем добавляю уже шепотом:
— Они гребаные террористы.
— Также он сказал, что ты неуравновешенный тип, к тому же — хотя и мне, и режиссеру это показалось не очень правдоподобным — довольно опасный для окружающих, — добавляет Феликс. — Кроме того, он сказал, что ты будешь утверждать, что они — террористы. Вот так вот.
— Он делает бомбы, Феликс, — хрипло шепчу я в телефон. — Мать твою, да это он — неуравновешенный тип. Он врет на каждом шагу.
— Я кладу трубку, Виктор, — говорит Феликс.
— Я сейчас приеду к тебе, Феликс.
— Тогда мне придется вызвать полицию.
— Феликс, прошу тебя, — завываю я. — Ради всего святого.
Феликс ничего не говорит.
— Феликс? — вновь завываю я. — Феликс, ты меня слушаешь?
Феликс продолжает молчать.
— Феликс? — рыдаю я беззвучно, вытирая мокрое лицо.
И тогда Феликс отзывается:
— Ладно, может, от тебя все-таки будет толк.
(В Люксембургском саду его снова настигает похмелье — еще одна кокаиновая оргия, еще одна ночь без сна, еще одно небо, крытое серой черепицей, — но Тамми целует сына французского премьера, подбадривает его и на блошином рынке у Ванвских ворот кладет руки ему на грудь, и он обнимает ее за шею правой рукой, и на нем надеты шлепанцы, и он говорит: «Братья навек?» Тамми пахнет лимоном, и у нее есть для него сюрприз — она хочет, чтобы он пошел с ней кое-что посмотреть в тот самый дом где-то то ли в восьмом, то ли в шестнадцатом аррондисмане. «У меня там есть враги», — говорит он, покупая ей розу. «Не волнуйся, Брюс в отъезде», — отвечает она. Но он хочет разговаривать о путешествии в южную Калифорнию, которое намечается у него в ноябре. « S' il vous plait!» — умоляет его Тамми, и глаза ее блестят, и когда они входят в дом, Тамми закрывает за ним дверь и запирает ее, как было велено, а Бентли наливает на кухне выпивку и протягивает сыну французского премьера стакан с мартини, в котором расплывается туманное облачко, и когда он отпивает из стакана, он чувствует, что кто-то появляется у него за спиной, и это — как и было задумано — Брюс Райнбек, который влетает в комнату с криками, сжимая в руке гвоздодер, и Тамми оборачивается, зажмуривая глаза и затыкая уши ладонями, а сын французского премьера визжит, и в комнате стоит такой ор, что ушам больно, а Бентли тем временем выливает из стакана в раковину остатки наркотика, растворенного в алкоголе, и тщательно протирает оранжевой губкой разделочную доску.)
Я начинаю плакать от облегчения.
— От меня может быть толк, — приговариваю я. — От меня очень даже может быть толк, очень даже может быть…
— Брюс оставил здесь какую-то сумку. Он забыл ее.
— Что? — Я прижимаю телефонную трубку плотнее к уху и вытираю нос рукавом пиджака. — Что ты сказал, чувак?
— Он оставил здесь спортивную сумку от Gucci, — говорит Феликс. — Я решил, что ты мог бы зайти и забрать ее. Если, конечно, тебе это не трудно, Виктор…
— Феликс, подожди, ты должен немедленно избавиться от этой сумки, — говорю я, внезапно чувствуя, что от избытка адреналина в крови меня начинает тошнить. — Не смей даже подходить к ней.
— Я оставлю ее у консьержки, — говорит раздраженно Феликс. — Я вовсе не собираюсь встречаться с тобой.
— Феликс, — кричу я, — не подходи к этой сумке. Скажи, чтобы все немедленно покинули гостиницу…
— И не пытайся искать нас, — говорит Феликс, даже не слушая меня. — Мы закрыли наш продюсерский офис в Нью-Йорке.
— Феликс, немедленно покинь гостиницу…
— Было приятно поработать с тобой, — говорит Феликс. — Хотя это я вру.
— Феликс, — ору я.
(На противоположной стороне Вандомской площади двадцать техников занимают позиции на различных наблюдательных пунктах, а режиссер изучает на мониторе кадры, отснятые прошлым днем, на которых Брюс Райнбек выходит из гостиницы, ковыряя зубочисткой в зубах, Брюс позирует папарацци, Брюс сдержанно смеется, Брюс запрыгивает в лимузин с пуленепробиваемыми стеклами. И в этот момент французская съемочная группа затыкает уши затычками, потому что подрывники начинают приводить в действие детонаторы.)
Я начинаю бежать в направлении гостиницы «Ritz».
(В бледно-розовой комнате Феликс вешает телефонную трубку. Люкс, который занимает Феликс, расположен в самом центре здания, благодаря чему взрыв нанесет максимальный ущерб строительным конструкциям здания.
Спортивная сумка от Gucci стоит на кровати.
В комнате стоит такой холод, что изо рта у Феликса вырываются клубы пара.
Муха садится ему на руку.
Феликс начинает расстегивать молнию на спортивной сумке.
Он удивленно смотрит внутрь.
Сумка до краев заполнена красным и черным конфетти.
Он вытряхивает конфетти.
Он видит, что лежит под ним в сумке.
— Нет, — говорит Феликс.
Взрыв моментально превращает Феликса в порошок. Он исчезает в самом буквальном смысле. От него ничего не остается.)
24
Ужасный грохот.
И в то же мгновение в первом аррондисмане гаснет электрический свет.
Взрыв обрушивает «Ritz» изнутри, практически от стены до стены, ломая каркас здания, и ударная волна достигает внешних стен.
Окна сперва выгибаются, а затем лопаются.
Гигантская стена из осколков бетона и стекла устремляется к туристам, толпящимся на Вандомской площади.
Следом за ней катится огненный шар.
Гигантские, неправильной формы, многослойные клубы черного дыма поднимаются над Парижем.
Ударная волна приподнимает здание в воздух, выворачивая то, что еще уцелело от несущих балок.
Здание начинает оседать в направлении Вандомской площади, и падение его сопровождается хрустом и гулом.
За этим следует еще один мощный взрыв.
Обломки сыплются с неба, стены распадаются на части, и площадь тут же покрывается пылью, словно по ней прошла песчаная буря.
За взрывом следует традиционное «потрясенное молчание».
А затем, как только утихает звон бьющегося стекла, поднимается крик.
Бетонные булыжники усеивают улицы, прилегающие к «Ritz», и для того, чтобы попасть на Вандомскую площадь, приходится перебираться через них, а по площади бегают окровавленные люди, которые кричат что-то в свои мобильные телефоны под небом, затянутым дымом. Весь фасад гостиницы полностью разрушен, обрывки резиновой гидроизоляции крыши плещут на ветру, и несколько машин — в основном это «БМВ» — догорают на мостовой. Два перевернутых лимузина лежат поперек улицы, и повсюду стоит запах горящего битума, а улицы и тротуары разворочены.
Окровавленное тело какого-то японца свисает с третьего этажа, застряв в перекрытиях, огромный стеклянный осколок прошел насквозь через шею, а рядом еще одно тело висит на обрывках стальных балок, лицо застыло в маске страдания, а я бегу, прихрамывая, мимо груд обломков, из которых торчат руки и ноги, куски мебели в стиле Людовика XV, трехметровый канделябр, антикварные комоды, а люди идут, пошатываясь, мне навстречу, некоторые из них совсем без одежды, и они спотыкаются о куски штукатурки и теплоизоляции, и я прохожу мимо девушки, лицо которой рассечено осколком стекла, а нижняя часть тела оторвана, а ее нога, лежащая по соседству, сплошь утыкана гвоздями и шурупами, и я прохожу мимо еще одной закопченной корчащейся женщины с оторванной рукой, которая стонет в агонии, и мимо японки в окровавленных лохмотьях того, что когда-то было костюмом от Chanel, которая падает без чувств прямо мне под ноги, и я вижу, что у нее стеклом распороты и яремная вена, и сонная артерия, так что при каждом вздохе из ее шеи толчками вытекает кровь.
Пробравшись мимо гигантской бетонной плиты, лежащей, накренившись в ту сторону, где раньше была гостиница, я вижу четырех мужчин, которые пытаются вытащить из-под плиты какую-то женщину, но тут ее нога безо всяких видимых усилий отделяется от того, что осталось от ее тела, которое окружено со всех сторон изуродованными фрагментами плоти с торчащими из них костями. Человек, нос которого срезан осколком стекла, и всхлипывающая девочка-подросток лежат рядом во все увеличивающейся луже крови, и у девочки выгорели глазницы, и когда я оказываюсь в непосредственной близости от бывшего главного входа, количество валяющихся на земле конечностей возрастает вдвое, а кожа, сорванная с тел, свисает повсюду с острых обломков гигантскими комками бумаги, порой вместе с трупом, похожим на манекен.
Мне попадаются на глаза лица, покрытые багрово-красными порезами, груды модной одежды, обрывки вентиляционных труб, балки, детский манеж, а рядом с ним — ребенок, имеющий такой вид, словно его только что выкупали в крови, который лежит, изувеченный, на груде обломков. Рядом лежит еще один маленький ребенок, у которого изо рта постоянно течет кровь, а часть его мозга выползла наружу через отверстие в голове. Мертвые коридорные валяются посреди разбросанных журналов, сумок и чемоданов от Louis Vuitton и оторванных голов, среди которых я узнаю голову красавчика бойфренда одной модели, с которой я был знаком в Нью-Йорке, но некоторые головы, по выражению Брюса Райнбека, находятся в состоянии ОНП (опознанию не подлежит). Я с удивлением вижу, как мимо меня проходят: Полли Мелон, Клаудиа Шиффер, Джон Бон Джови, Мэри Уэллс Лоуренс, Стивен Фридман, Боб Колачелло, Мариза Беренсон, Бой Джордж и Марайя Кэрри.
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © sanaalar.ru
    Образовательные документы для студентов.