.RU
Карта сайта

Максим Горький Мать Сканирование Юрий Сичкарь, mcat78 «Мать»: Детская литература; 1936; - 40

14


В полдень она сидела в тюремной канцелярии против Павла и, сквозь туман в глазах рассматривая его бородатое лицо, искала случая передать ему записку, крепко сжатую между пальцев.
– Здоров, и все здоровы! – говорил он негромко. – Ну, а ты как?
– Ничего! Егор Иванович скончался! – машинально сказала она.
– Да? – воскликнул Павел и тихо опустил голову.
– На похоронах полиция дралась, арестовали одного! – простодушно продолжала она. Помощник начальника тюрьмы возмущенно чмокнул тонкими губами и, вскочив со стула, забормотал:
– Это запрещено, надо же понять! Запрещено говорить о политике!..
Мать тоже поднялась со стула и, как бы не понимая, виновато заявила:
– Я не о политике, о драке! А дрались они, это верно. И даже одному голову разбили…
– Все равно! Я прошу вас молчать! То есть молчать обо всем, что не касается лично вас – семьи и вообще дома вашего!
Чувствуя, что запутался, он сел за столом и, разбирая бумаги уныло и утомленно добавил:
– Я – отвечаю, да…
Мать оглянулась и, быстро сунув записку в руку Павла, облегченно вздохнула.
– Не понимаешь, о чем говорить… Павел усмехнулся.
– Я тоже не понимаю…
– Тогда не нужны и свидания! – раздраженно заметил чиновник. – Говорить не о чем, а ходят, беспокоят…
– Скоро ли суд-то? – помолчав, спросила мать.
– На днях прокурор был, сказал, что скоро…
Они говорили друг другу незначительные, ненужные обоим слова, мать видела, что глаза Павла смотрят в лицо ей мягко, любовно. Все такой же ровный и спокойный, как всегда, он не изменился, только борода сильно отросла и старила его, да кисти рук стали белее. Ей захотелось сделать ему приятное, сказать о Николае, и она, не изменяя голоса, тем же тоном, каким говорила ненужное и неинтересное, продолжала:
– Крестника твоего видела…
Павел пристально взглянул ей в глаза, молча спрашивая. Желая напомнить ему о рябом лице Весовщикова, она постучала себя пальцем по щеке…
– Ничего, мальчик жив и здоров, на место скоро определится.
Сын понял, кивнул ей головой и с веселой улыбкой в глазах ответил:
– Это – хорошо!
– Ну, вот! – удовлетворенно произнесла она, довольная собой, тронутая его радостью.
Прощаясь с нею, он крепко пожал руку ее.
– Спасибо, мать!
Ей хмелем бросилось в голову радостное чувство сердечной близости к нему, и, не находя сил ответить словами, она ответила молчаливым рукопожатием.
Дома она застала Сашу. Девушка обычно являлась к Ниловне в те дни, когда мать бывала на свидании. Она никогда не расспрашивала о Павле, и если мать сама не говорила о нем, Саша пристально смотрела в лицо ее и удовлетворялась этим. Но теперь она встретила ее беспокойным вопросом:
– Ну, что он?
– Ничего, здоров!
– Записку отдали?
– Конечно! Я так ловко ее сунула…
– Он читал?
– Где же? Разве можно!
– Да, я забыла! – медленно сказала девушка. – Подождем еще неделю, еще неделю! А как вы думаете – он согласится?
Она нахмурила брови и смотрела в лицо матери остановившимися глазами.
– Да я не знаю, – размышляла мать. – Почему не уйти, если без опасности это?
Саша тряхнула головой и сухо спросила:
– Вы не знаете, что можно есть больному? Он просит есть.
– Все можно, все! Я сейчас…
Она пошла в кухню, Саша медленно двинулась за ней.
– Помочь вам?
– Спасибо, что вы?!
Мать наклонилась к печке, доставая горшок. Девушка тихо сказала ей:
– Подождите…
Лицо ее побледнело, глаза тоскливо расширились, и дрожащие губы с усилием зашептали горячо и быстро:
– Я хочу вас просить. Я знаю – он не согласится! Уговорите его! Он – нужен, скажите ему, что он необходим для дела, что я боюсь – он захворает. Вы видите – суд все еще не назначен…
Ей, видимо, трудно было говорить. Она вся выпрямилась, смотрела в сторону, голос у нее звучал неровно. Утомленно опустив веки, девушка кусала губы, а пальцы крепко сжатых рук хрустели.
Мать была смята ее порывом, но поняла его и, взволнованная, полная грустного чувства, обняв Сашу, тихонько ответила:
– Дорогая вы моя! Никого он, кроме себя, не послушает, никого!
Они обе молчали, тесно прижавшись друг к другу. Потом Саша осторожно сняла с своих плеч руки матери и сказала вздрагивая:
– Да, ваша правда! Все это глупости, нервы…
И вдруг, серьезная, просто кончила:
– Однако давайте покормим раненого…
Сидя у постели Ивана, она уже заботливо и ласково спрашивала:
– Сильно болит голова?
– Не очень, только смутно все! И слабость, – конфузливо натягивая одеяло к подбородку, отвечал Иван и прищуривал глаза, точно от яркого света. Заметив, что он не решается есть при ней, Саша встала и ушла.
Иван сел на постели, взглянул вслед ей и, мигая, сказал:
– Кра-асивая!..
Глаза у него были светлые и веселые, зубы мелкие, плотные, голос еще не установился.
– Вам сколько лет? – задумчиво спросила мать.
– Семнадцать…
– Родители-то где?
– В деревне; я с десяти лет здесь, – кончил школу и – сюда!
А вас как звать, товарищ?
Мать всегда смешило и трогало это слово, обращенное к ней. И теперь, улыбаясь, она спросила:
– На что вам знать?
Юноша, смущенно помолчав, объяснил:
– Видите, студент из нашего кружка, то есть который читал с нами, он говорил нам про мать Павла Власова, рабочего, – знаете, демонстрация Первого мая?
Она кивнула головой и насторожилась.
– Он первый открыто поднял знамя нашей партии! – с гордостью заявил юноша, и его гордость созвучно отозвалась в сердце матери.
– Меня при том не было, – мы тогда думали здесь свою демонстрацию наладить – сорвалось! Мало нас было тогда. А на тот год – пожалуйте!.. Увидите!
Он захлебнулся от волнения, предвкушая будущие события, потом, размахивая в воздухе ложкой, продолжал:
– Так вот Власова – мать, говорю. Она тоже вошла в партию после этого. Говорят, такая – просто чудеса!
Мать широко улыбнулась, ей было приятно слышать восторженные похвалы мальчика. Приятно и неловко. Она даже хотела сказать ему: «Это я Власова!..», но удержалась и с мягкой насмешкой, с грустью сказала себе: «Эх ты, старая дура!..»
– А вы – кушайте больше! Выздоравливайте скорее для хорошего дела! – вдруг взволнованно заговорила она, наклоняясь к нему.
Дверь отворилась, пахнуло сырым осенним холодом, вошла Софья, румяная, веселая.
– Шпионы за мной ухаживают, точно женихи за богатой невестой, честное слово! Надо мне убираться отсюда… Ну как, Ваня? Хорошо? Что Павел, Ниловна? Саша здесь?
Закуривая папиросу, она спрашивала и не ждала ответов, лаская мать и юношу взглядом серых глаз. Мать смотрела на нее и, внутренне улыбаясь, думала:
«Вот и я тоже выхожу в хорошие люди!»
И, снова наклонясь к Ивану, сказала:
– Выздоравливайте, сынок!
И ушла в столовую. Там Софья рассказывала Саше:
– У нее уже готово триста экземпляров! Она убьет себя такой работой! Вот – героизм! Знаете, Саша, это большое счастье жить среди таких людей, быть их товарищем, работать с ними…
– Да! – тихо ответила девушка. Вечером за чаем Софья сказала матери:
– А вам, Ниловна, снова надо посетить деревню.
– Ну, что же! Когда?
– Дня через три – можете?
– Хорошо…
– Вы поезжайте! – негромко посоветовал Николай. – Наймите почтовых лошадей и, пожалуйста, другой дорогой, через Никольскую волость…
Он замолчал и нахмурился. Это не шло к его лицу, странно и некрасиво изменяя всегда спокойное выражение.
– Через Никольское далеко! – заметила мать. – И дорого на лошадях…
– Видите ли что, – продолжал Николай. – Я вообще против этой поездки. Там беспокойно, – были уже аресты, взят какой-то учитель, надо быть осторожнее. Следовало бы выждать время…
Софья, постукивая пальцами по столу, заметила:
– Нам важно сохранить непрерывность в распространении литературы. Вы не боитесь ехать, Ниловна? – вдруг спросила она.
Мать почувствовала себя задетой.
– Когда же я боялась? И в первый раз делала это без страха… а тут вдруг… – Не кончив фразу, она опустила голову. Каждый раз, когда ее спрашивали – не боится ли она, удобно ли ей, может ли она сделать то или это, – она слышала в подобных вопросах просьбу к ней, ей казалось, что люди отодвигают ее от себя в сторону, относятся к ней иначе, чем друг к другу.
– Напрасно вы меня спрашиваете – боюсь ли я, – заговорила она вздыхая, – друг друга вы не спрашиваете насчет страха.
Николай торопливо снял очки, снова надел их и пристально взглянул в лицо сестры. Смущенное молчание встревожило Власову, она виновато поднялась со стула, желая что-то сказать им, но Софья дотронулась до ее руки и тихонько попросила:
– Простите меня! Я больше не буду! Это рассмешило мать, и через несколько минут все трое озабоченно и дружно говорили о поездке в деревню.
2014-07-19 18:44
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © sanaalar.ru
    Образовательные документы для студентов.