.RU
Карта сайта

0 — создание fb2 (kejten) - 18


А теперь мы рисуем лубок вместо того, чтобы выстраивать — кирпичик за кирпичиком — новый мир. Печем романы словно пирожки. Побарываем дух материей. И довольно недорого притом: спрос рождает предложение, а уж спрос оказался… Фокс верно пророчил, что рабочие кварталы — только начало, а потом не устоит никто. Привкус декаданса — чрезвычайно любим нынче в городе.
Слева к театральной лестнице подкатил мобиль: уютный двухместный «круизер» на толстом каучуковом ходу, почти бесшумный, но волей-неволей бросающийся в глаза, — публика еще не начинала выходить, и единственный экипаж у театральной лестницы…
Навстречу ему спускались некий господин и дама — Конрад толком не заметил даже, кем были.
На миг картинка словно замерла: светящаяся громадина «Ла Гвардиа», темные на светлом фигуры морских пехотинцев из патруля, мужчина в темной короткой моряцкой куртке, дамская рука в перчатке, опирающаяся о мужской локоть. Желтые краги автомедона. Лакировка «круизера». И — белый росчерк облаков над ними.
А потом Конрад уловил краем глаза быстрое движение, и в тот же миг по глазам ударила вспышка: не короткая и яростная — желтое пламя как-то нехотя собралось в клубок, выбросило ленивые протуберанцы, коротко сдавило «круизер» — и тот послушно, словно картонный, сложился, осел на треснувшую ось. Медленно и нелепо шевеля растопыренными руками, отлетел автомедон.
И тот час тугая горячая волна толкнула Конрада в грудь, что-то свистнуло мимо головы, а по ушам словно ударили ладонями: он опрокинулся навзничь и некоторое время потерял возможность слышать хоть что-то.
Только догадался, что вокруг закричали.
* * *
Дознаватель сыскной полиции Мейер (он так и представился: тихо прошуршал имя, словно песок просыпал) напоминал какое-то животное, однако Конрад никак не мог сообразить — какое. Котелок господин Мейер, наконец, снял и теперь время от времени проводил ладонью по мощным залысинам. Пальцы его были тонкими и желтыми от въевшегося табака. Курил господин дознаватель сыскной полиции чрезвычайно много: пепельница была полна, а за время короткой беседы с Конрадом он высосал одну (просто втянул в себя за три затяжки) и теперь докуривал вторую сигаретку — дешевую, плохого, но крепкого табака.
— Значит, вы, — ткнул, словно для убедительности, сигареткой; он вообще много жестикулировал, — вы утверждаете, что не видели лица бомбиста?
В этом, наверное, был стиль господина Мейера: изводить повторяющимися вопросами, причем изводить — тусклым пыльным голосом, после которого любой рык показался бы избавлением господним.
Сидели они в той же кофейне, откуда Конрад успел выйти как раз перед взрывом. Господин дознаватель занял отдельную кабинку, куда и приглашали по одному невольных свидетелей произошедшего.
Конраду все это уже надоело.
— Вы позволите? — вытащил один листок из пачки, что лежали перед господином Мейером. Тот, слегка опешив, не возразил.
Вытащил из кармана карандаш.
— Глядите: вот здесь остановился «круизер», стоял вот так; здесь были те двое, пассажиры. А откуда-то отсюда, собственно…
Рисовал быстрыми короткими штрихами, набрасывая всю картинку, как она запала в память.
— Вы прекрасно рисуете.
— Это профессиональное, господин Мейер.
— То есть… Погодите, погодите… Как же я… Ауэрбах? Тот самый Ауэрбах? — казалось, господин дознаватель оживился. — Какая неожиданность, надо же. Мой племянник вами восхищен — вами и графическим романом вообще. Фокс, Лиотта… Рассматривает часами. С друзьями обменивается. Недавно видел у него какие-то совсем уж странные — словно вручную нарисованные. Прямо какая-то мания, иначе не назовешь. Я даже нервничаю, а он: ты, дядя, не понимаешь, говорит. Это — быть может, самое настоящее в нашей жизни. Представляете?
Конрад представлял. Однако же предпочел за благо промолчать.
А вот упоминание о романах, нарисованных вручную, — насторожило. Словно звоночек тренькнул.
Господин дознаватель же встрепенулся:
— Послушайте, господин Ауэрбах… У вас ведь должна быть фотографическая память на лица и на происходящее. И вероятно, краем глаза вы могли заметить бомбиста… Я слышал об успешных опытах с гипнозом… Возможно, мы бы могли…
Он замолчал в нерешительности — видеть его таким было странно, так эта нерешительность не вязалась со всем, что господин Мейер успел произнести и сделать. Недоговоренность — пожалуйста. Раздражительность и даже гнев — запросто. А вот нерешительность…
— У меня есть знакомый в Горелой слободке — иллюзионист, фокусник… Несколько раз я пользовался его услугами, и, знаете ли, результаты были… — он волнообразно взмахнул правой рукой в поисках верного слова, — поразительными. Возможно, вы бы согласились… — он поглядел исподлобья, вздохнул. — Впрочем, пустое. Просто фантазии. Устал, знаете ли. Эти бомбисты в последнее время… И ничего невозможно сделать: не понять, откуда приходят и чего хотят. И вообще — связаны ли все взрывы между собой?
Он закашлялся и прикурил новую сигарету.
Конраду стало его жалко.
— Возможно, я и приму ваше предложение, — сказал неожиданно для себя. — Скажем… послезавтра? После праздника. А сегодня у меня, извините, дела. Мой адрес вы знаете. Вероятно, если пришлете весточку пневмопочтой, мы бы смогли где-нибудь спокойно об этом поговорить. И если я вам больше не нужен…
Господин дознаватель с удивлением поглядел на Конрада — для разнообразия — не исподлобья, но поднявши лицо.
— Конечно, — сказал. — Не смею вас больше задерживать, господин Ауэрбах. И — спасибо. Я обязательно с вами свяжусь.
Конрад кивнул и пошел к выходу. Потом обернулся, качнулся с пятки на носок.
— Знаете что, господин Мейер? Я бы на вашем месте забрал у племянника эти странные комиксы, о которых вы говорили, и — сжег.
И вышел, уже не оглядываясь.
* * *
— Тухлое дело, — Сухой Лэн («Родители Ланселотом назвали, представляешь?» — говорил, рекомендуя обратиться, Гай) цыкнул зубом. — Тухлое дело, а с тухляком связываться — костей не соберешь.
— То есть что значит — «тухлое»? Опасное?
— Тухлое — значит тухлое. Есть людские дела — больших людей, навроде Гибкого Шульца, дай бог ему приросту, или маленьких людей, навроде меня. А есть — тухлые. Вот твое — такое.
Сидели в доходном доме, каких довольно было в Горелой Слободке. Маленькая темная комната, запахи плесени и несвежей еды. На столе — пиво в выщербленных пинтовых кружках, тарань, полоски вяленой икры. Пить Конрад не хотел — в голове словно засел маленький железный шарик, не давая мыслить здраво, — однако же к кружке потихоньку прикладывался, чтобы не обижать хозяина.
Разговор, впрочем, не клеился. Приняв его вначале вполне радушно, Сухой Лэн, едва Конрад изложил суть дела, поскучнел. Походило на то, что обстоятельства были ему до некоторой степени известны, однако ж говорить о них с Конрадом он то ли опасался, то ли просто не хотел.
— У нас здесь, — говорил, сверля глазками, — строго: тебя не тронут, но и ты не в свое дело — не лезь.
— Но Гай говорил, что ты — при делах, — пробовал осторожно Конрад, на что собеседник только фыркал сердито.
— Да, при делах. Но чтобы с тухляками связываться — уговору не было. Ты пойми, — говорил, — мы ведь под небом ходим, потому и дела наши светлые: у кого больше, у кого меньше — как под солнцем, под луной… А тухлые дела — они ж сырые, темные. По ним — и дела их.
— Так ты о подземниках говоришь? — догадался Конрад.
— Ну.
И многое стало явственным.
Нет, правда, многое. Но какая свертка! Значит, рисунки делают где-то здесь, но все оно — «тухлое дело». То, что приходит из-под земли. Получается, Фокс где-то там? Совсем уж невероятно. И главное — зачем? Ради чего? Представить себе Фокса, рисующего по приказу, запертого где-то силами Канцлера (а на кого же другого намекал Гай?) и штампующего странные романы, которые потом контрабандно выносят наверх и здесь уже перерисовывают (или перерисовывают все же внизу, а сюда — только выносят?), — оставалось невозможным. Все, что Конрад знал о Фоксе (а много ли ты о нем знаешь? — тот час спрашивал гаденький голосок), все, чему Фокс их успел научить — протестовало против такого поворота. Впрочем, времена нынче пошли такие, что самые страшные сказки вдруг запросто воплощаются в жизнь.
— Слушай, — перегнулся вдруг к нему Сухой Лэн; пахло от него сивухой и рыбьей икрой, — слушай, а ты и вправду художник?
Конрад кивнул, думая о своем.
— Значит, и бабу смог бы нарисовать? Ну, мне чтобы?
Это было так неожиданно, что Конрад засмеялся.
— Чего ржешь? — обиделся Лэн. — Это ж искусство, рыбья ты печенка! Я, может, на бабу такую как посмотрел бы, так мне и стало бы теплее на душе. А ты — ржешь!
— Да нет, нет, — замахал руками Конрад. — Просто неожиданно. Бумага — есть?
Сухой Лэн обрадовался, как ребенок:
— Значит, смог бы? А бумагу — это мы сейчас. Бумагу мы тебе найдем.
Бумага и вправду была очень неплохая: половинный лист, гладкая, с легким кремовым оттенком.
Сухой Лэн все норовил заглянуть, рассказывал, размахивая руками:
— …чтоб грудь была — во! Ну, ухватистая чтобы. А то у сиамок — и взяться не за что. И брюнеткой делай, брюнеткой. Блондинки — дуры, точно говорю. У меня была как-то одна… И жопастенькой рисуй, а то знаю я вашего брата — пожалеете, небось, угля для работного человека.
На Конрада вдруг накатило. Жопастенькая, говоришь? Будет тебе жопастенькая, мало не покажется, думал он со злым азартом. Сейчас он мог все, и это каким-то образом резонировало с тем, что ему удалось узнать. Все уроки Фокса, все годами выработанное видение материала сосредоточивалось теперь на кончике цангового карандаша.
Я тебе покажу искусство! Ты у меня…
Новая Ева рождалась на бумаге: со взглядом исподлобья, с не ровно обрезанными прямыми волосами, спадающими на глаза, с высокими скулами. Тень и свет сплетались на бумаге так, что — не разорвать. Чуть раскосые глаза, сосок, плоский живот… Призывно раскрытая ладонь… Губы манящие, но целомудренные.
Перед глазами же почему-то раз за разом возникал образ Белой Хильды.
Что я делаю? — подумалось, но руки продолжали рисовать. Он не работал так уже года два и навряд ли ожидал, что вообще — сумеет. Но — сумел.
Сухой Лэн, когда Конрад отдал ему лист, замер, словно кролик перед змеем. Шумно сглотнул.
— Вот это да, — сказал. — Наши коновалы так не умеют. Только перерисовывать горазды.
И даже не заметил, что сболтнул лишнего.
Глаза его сделались вдруг глазами совсем живого человека: с тоской о небесах.
— А ты зачем за теми рисунками шныришь? — спросил.
Конрад собрался было соврать, однако, неожиданно для себя самого, брякнул:
— Старый знакомец их, похоже, рисует. Вот я и хотел бы до него добраться.
Лэн явственно вздрогнул, отложил рисунок в сторону.
— Брось это, — сказал хрипло. — Ты — не говорил, я — не слышал. Уже за один интерес на нож поставить могут, а за такое-то уж, если узнают, и вовсе на макрель порвут.
— А узнают?
— Не от меня, — Лэн снова с тоской поглядел на рисунок, и Конраду даже стало немного стыдно — словно ребенка обманул.
Потом Лэн поднялся.
— Ты это… — сказал. — Располагайся тут, а я как бы… Попробую кое с кем перетереть. Вернусь через часок. Пиво — вон, в жбане. Или покемарить можешь, если что.
Какое-то время после его ухода Конрад просидел неподвижно. Потом быстро обошел комнаты: ту, где сидели, и небольшой закуток с неожиданно удобной постелью. Вещей было много, но все — как с чужого плеча, по всему, ворованные, если это имело хоть какое-то значение. И — главное — на полочке над кроватью обнаружился набор для «сомки».
Это и решило дело.
* * *
Все было голубовато-зеленым и чуть смазанным — словно смотришь сквозь толщу воды. Будто попал на дно. Наверное, так и было — в каком-то смысле. На периферии зрения раз за разом мнился промельк серебристых быстрых рыбьих тел. Заметить их было возможно, а вот увидеть — никак.
Понятия вдруг обрели форму и теперь проплывали мимо, едва шевеля ложноножками. Любое из них можно было вопросить о его высшей сути — и ответ сразу же открылся бы. Печаль была похожа на большой желтый цветок с острыми лепестками, а голод — на комок пульсирующих полупрозрачных полипов. Здесь можно было узнать все, нужно было лишь правильно задать вопрос: не вслух, но как бы всем телом.
Он напрягся и мягко оттолкнулся от дна, всплывая куда-то вверх-вправо-вверх. Приглушенное золотистое свечение повисло возле лица; Конрад знал, что это — воспоминания Сухого Лэна. Он чуть пошевелил пальцами, подбираясь поближе: запах морской соли, рыбы, образ женщины с отчаянно зелеными глазами… Нельзя было долго здесь оставаться, и Конрад поплыл дальше. Потом сделал вдох и оказался в другом месте. Перспектива здесь была смещена еще сильнее, чем на дне, а тени по сторонам стали почти осязаемы.
Это была изнанка города: можно было отчетливо ощутить биение его сердца, гоняющего воду и ветра по каменным и железным жилам улиц, хриплое дыхание траченных газом и испарениями легких, лязг зубов и множественное шевеление крохотных телец на его шкуре и под ней. Город лежал, будто выброшенный на сушу Левиафан, Отец Ужаса, сбросивший тесную человечью личину, сшитую из кож утопленников, и теперь во всей своей первобытной красе представший перед Аделидой — похищенной, но непокоренной.
Движение теней на шкуре Левиафана складывалось в картинки — словно начерченные пером, но изменчивые, будто смотришь в окуляр калейдоскопа. Бледное лицо, белый грим, герой поневоле: путь под землю, но глубже, дальше, чем обычно; темные фигуры, младенец, завернутый в одеяло с вензелем «Р» и «К»; синяя офицерская шинель, квадратные выпуклые ногти побелели на рукояти «кольта»: идемте, сударыня, этому господину — в другую сторону; двое бредут по лицу Кетополиса, толкают тележку с железным черепом — ответом на незаданные вопросы; и — сгущается тьма: над Монте-Боко, над новым портом, где на рейде стоят красавцы-броненосцы — «Игефельд Магаваленский», «Леди Кетоника», «Кронпринц Август», трубы, трубы, черный жирный дым, жерла орудий; герои, идущие сквозь ночь: хрупкие марионетки на ниточках судьбы-кукловода; люди, переставшие быть людьми — в большей или меньшей степени: кто — с вживленным железом, кто — с выеденными мыслями. Ползут, ползут по шкуре города, складывая кусочки головоломки, разыгрывая старую-старую историю, о которой поет нынче Шаляпин в Опере; здесь есть и Левиафан, притворяющийся чудовищем, и Козмо, притворяющийся человеком, и даже Аделида, переставшая притворяться хоть кем-то, и так же, как и та, первая, обреченная теперь на смерть.
Зелень сменилась желтоватым призрачным сиянием, а шкура Левиафана превратилась в багрово-сизые сгущения дымной плоти. Затем плоть истончилась, пошла паутиной трещин, они заплели все пространство перед Конрадом, и вскоре он оказался как бы укутан в блестящий багряный кокон. Каждая нить кокона была исписана незнакомыми сверкающими буквами, что становились ярче и ярче, стоило только сосредоточить на них взгляд. Буквы были незнакомыми, однако Конрад, кажется, мог их читать — скользить вдоль неявных смыслов, восторгаясь величием остающихся скрытыми истин. Потом он понял, что буквы складываются не в слова, но в единое бесконечное слово, охватывающее своими кольцами и спиралями весь знакомый человеку мир. Буквы, если приглядеться, кое-где были полузатерты, словно бы ими пользовались чаще, чем остальными. Конрад пригляделся: за серебристым сиянием, истончающимся и оттого делающимся полупрозрачным, проявлялись смутные фигуры и образы.
Изнанка мира, понял он внезапно. Я смог бы заглянуть за изнанку мира, только все скрытые там тайны — еще не проявились и потому — совершенно бесполезны для меня. Он хотел вернуться, но смутные фигуры, просвечивавшие сквозь Истинное Слово, будто поймали его на крючок: он почувствовал себя рыбой, которую вываживает рыбак. Рванулся вправо-влево, напрягаясь несуществующим телом, однако ничего не мог поделать: формы и сущности за-словного пространства становились все отчетливей, и каким-то нутряным знанием он понимал, что когда буквы растворяться вовсе — мир навсегда обнимет тьма.
2014-07-19 18:44
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © sanaalar.ru
    Образовательные документы для студентов.