.RU
Карта сайта

Бангкок, буквально «город олив», столица получила в эпоху династии Аютия - 18


32


Хонда, после того как надел Йинг Тьян на палец перстень с изумрудом, не успокоился, а, наоборот, стал тревожиться еще больше.
Его волновала серьезная проблема – как сделать так, чтобы, не обнаруживая своего присутствия, все время наблюдать за Йинг Тьян. Было бы здорово, если бы он мог, как биолог, во всех подробностях рассматривать ее, когда она, не замечая Хонды, порывисто двигается, лежит в свободной позе, выдает сердечные тайны, живет самой естественной жизнью. Но если в это вмешается Хонда, то в тот же миг все пойдет прахом.
Совершенный кристалл, стеклянный сосуд, в котором нет ничего, кроме единственного, свободно резвящегося обожаемого предмета, – вот где должна находиться Йинг Тьян.
Хонда самонадеянно считал, что приложил определенные усилия для того, чтобы жизни Киёаки и Исао имели вид вот такого кристалла. Для Киёаки и для Исао Хонда был протянутой рукой помощи, оказавшейся абсолютно бесполезной. Важно, что Хонда, сам того не зная, естественным образом сыграл роль круглого дурака (хотя намеревался исполнить роль умного). Однако «осознал» все это потом!
Какую помощь можно оказать «жизни» после того, как раскаленная Индия сурово объяснила ему, что это такое. Какое вмешательство, какие рекомендации тут могут быть полезны?
Но Йинг Тьян была женщиной. С телом, наполненным, как стакан, до самых краев, непостижимой, мрачной тайной. Ее тайна искушала, она постоянно влекла Хонду. Отчего? Он не знал причины, но, скорее всего, оттого, что благодаря загадке своей жизни Йинг Тьян чужими руками разрушала саму эту жизнь. И еще потому, что на этот раз она окончательно дала Хонде понять, что тут он не может давать советы.
Конечно, Хонде казалось, что для него наслаждение заключается в том, чтобы хранить Йинг Тьян в кристалле, но он не мог расстаться с естественными, врожденными желаниями. Может быть, и нет способа примирить противоречия, одолеть этот черный цветок лотоса по имени Йинг Тьян, расцветающий в грязи жизни?
В этом смысле было бы лучше, если бы появились неопровержимые доказательства того, что Йинг Тьян есть продолжение существования Киёаки и Исао. Это охладит пылкие чувства Хонды. С другой стороны, если Йинг Тьян с самого начала не имела отношения к цепи возрождений, которую узрел Хонда, то, без сомнения, она сама влекла к себе Хонду с силой, которую он никогда не испытывал. А вдруг и источник той силы, которая может погасить страсть Хонды, и источник немыслимого очарования один и тот же – цепь возрождений. Круговорот жизни есть и источник прозрения, и источник иллюзий.
Придя к этой мысли, Хонда остро ощутил, что вот к концу жизни он захотел, чтобы ему сейчас было сорок лет, он нажил бы богатство и стал полностью независимым. Таких людей он знал. Умнейшие во всем, что касалось сколачивания состояния, карьеры, борьбы за власть, лучше всех проникавшие в психологию конкурентов, и они при этом совсем не разбирались в женщинах, не знали природы женщин, которые сотнями проходили через их постели. Эти люди испытывали полное удовлетворение, обладая деньгами и властью, окружая себя ширмой из женщин и подхалимов. Женщины, которые были рядом с ними, словно луна, всегда демонстрировали только одну сторону… Хонда считал, что это не свобода, а клетка. Сидеть в клетке, затворившись в пределах своего мира, и на все смотреть оттуда…
Есть люди и поумнее. Например, богач, который обладает властью и знает человеческую природу.
Тому о людях известно все: по незначительным внешним признакам он может угадать, что там внутри. Он великолепный психолог, познавший горести человеческой жизни. Изысканный дилетант – владелец прелестного сада, где он может в любое время по желанию приказать поменять местами кустарник и камни, сада, где мир и человеческие жизни систематизируют, придают им форму. Взирая весь день на аллегорический сад, где обман замаскирован под камень, лесть – под куст индийской сирени, эмоции – под заросли хвоща, угодничество – под колодец, преданность – под небольшой водопад, предательство – под искусственные скалы, владелец сада тихо предается радости по поводу того, что подавил сопротивление мира, и бережно, словно зеленую пену чая, налитого в великолепную чашку, удерживает в своих ладонях горечь и превосходство знания.
Хонда был не из таких: он не обладал независимостью, его одолевали сомнения, и тем не менее он владел знанием. Скорее он лишь разглядел границу между тем, что может, и тем, чего не может знать, и это уже было знание. А тревоги, сомнения – это наше главное сокровище, которое мы в силах утаить от юности. Хонда был свидетелем жизни Киёаки и Исао, своими глазами видел, как сложились их судьбы, в которые оказалось совершенно бессмысленным вмешиваться. Все оказалось обманом. Жизнь, если смотреть на нее как на судьбу, можно сравнить с мошенничеством. А человеческая жизнь? В человеческой жизни все складывается не так, как надо, – это Хонда твердо усвоил в Индии.
И все таки Хонда был просто околдован образом абсолютно пассивной жизни, этим абстрактным, онтологическим образом, – его слишком увлекла мысль о том, что жизнь именно такова. Он не был искусителем. Ведь искушать и обманывать судьбу бесполезно, бесполезно уже само намерение искушать. Если мы считаем, что нет иной жизни, кроме той, в которой нас честнейшим образом обманывает сама судьба, то как мы можем вмешиваться в нее? Как увидеть лик существования? Пока что приходится полагаться на силу воображения. Йинг Тьян, независимо обитающая в своем космосе, Йинг Тьян, которая сама есть космос, навсегда отделена от Хонды. Она своего рода оптический обман, ее тело – радуга. Лицо – красный цвет, шея – оранжевый, грудь – желтый, живот – зеленый, бедра – синий, голени – кобальт, пальцы на ногах – цвета фиалки, а еще у нее в верхней части лица присутствует невидимая, испускающая инфракрасные лучи душа, а под ногами – невидимые следы ультрафиолетового излучения памяти… И концы этой радуги растворяются в небесах забвения. Радуга, ведущая в мир смерти. Если первое условие чувственной страсти – незнание, то высшей точкой страсти должна быть вечная непостижимость. Другими словами, «смерть».
Когда на Хонду неожиданно свалились деньги, он, как все, полагал, что они пригодятся ему для собственных удовольствий, но теперь, чтобы получить самое желанное наслаждение, деньги оказались ненужными. Для того чтобы участвовать в чем то, помогать, защищать, приобретать, безраздельно владеть, деньги были необходимы и могли быть полезны, но Хонда все это отвергал, он искал наслаждений совсем в другом.
Хонда знал, что пронзающую дрожью радость таят именно те удовольствия, которые не требуют денег. Прикосновение к влажному мху на стволах деревьев, притаившихся в ночи, слабый запах опавших листьев, который чувствуешь, опустившись на колени… Это было в прошлом году майской ночью в парке. Одурманивал запах молодых листьев, на траве расположились влюбленные. Печальные огни фар пробегали по дороге вокруг рощи. В их свете хвойный лесок казался колоннадой храма, стремительные лучи словно подкашивали одну за другой тени этих колонн и трепетали, пробегая по траве. Мелькнувшая на мгновение священная, почти жестокая красота белизны завернутой нижней юбки. Луч света лишь раз скользнул по женскому лицу с распахнутыми глазами. Почему он заметил, что у женщины открыты глаза? Потому что в зрачке отразилась капелька света. То был жуткий миг, разом сдернувший мрак существования, обнажилось то, что должно быть скрыто от глаз.
По настоящему любовный трепет, биение сердца, которое стучит, как у любовников, душа, наполненная той же тревогой, – слиться со всем этим, только наблюдая, незаметно, тайно наблюдая. Они, эти тихие зрители, словно сверчки, прятались в тени деревьев, в траве. И Хонда был одним из них.
Всплывавшие во мраке сплетенные белые обнаженные тела молодых пар. Нежность рук, кружащих в плотной темноте. Белые мужские ягодицы, напоминавшие шарики пинг понга. Такие узнаваемые вздохи.
В тот момент, когда свет фар неожиданно осветил женское лицо, в миг, когда он сдернул мрак, во тьму отпрянул не участник действа, а тот, кто подглядывал. Откуда то со стороны, где горели неоновые фонари, похожие на тлевшие угли, до ночного парка донесся лирический сигнал патрульной машины, и подглядывавшие деревья в страхе и тревоге зашелестели, женщины же, на которых они смотрели, целиком отдавшись чувствам, даже не пошевелились, а мужчины обязательно, словно волки, величественно поднимали верхнюю часть тела.
Хонда как то случайно за ленчем услышал от бывшего адвоката историю небольшого скандала, о котором тот узнал в полиции.
Этот скандал, впрочем, не приведший к судебному разбирательству, касался одного пожилого господина, имя которого было хорошо известно в кругу юристов, этот человек, пользовавшийся славой и всеобщим уважением, был задержан полицией за то, что подглядывал за парочками. Ему было шестьдесят пять лет. Молодой полицейский потребовал у него документы, сурово выспрашивал у дрожащего от стыда старика подробности, заставил того изобразить позу, в которой он подглядывал, а потом прочитал целую нотацию. Когда полицейский узнал, кого он задержал, то вошел во вкус и стал подшучивать над задержанным: преувеличивая размер пропасти, разделявшей репутацию старика в обществе и его преступление, сообщил, что человек не в силах преодолеть эту бездну, чем просто потряс старика. Пока молодой полицейский, годившийся ему во внуки, читал свои нотации, старик слушал, покорно склонив голову, и только вытирал пот со лба. Административная система достаточно поиздевалась, но в конце концов старика отпустили, посмотрев на его «преступление» сквозь пальцы. Он умер через два года от рака.
Ну, а Хонда?
Хонда, должно быть, знал секрет моста, по которому можно перебраться через эту отчаянную пропасть. То были тайны, которые он постиг в Индии.
Почему тот пожилой юрист не мог в юридических терминах объяснить то, вызывавшее слезы, достаточно скромное в этом мире наслаждение. Но Хонда… Пока с вымученной улыбкой Хонда делал вид, что слушает эти сплетни, он, погрузившись в свой душевный мир, строил предположения по поводу того, что побудило адвоката рассказать об этом, – в глазах темнело от сравнения этого жалкого удовольствия, похожего на кучу грязного белья, выставленную на всеобщее обозрение, удовольствия, над которым люди смеются, с высокомерием, что скрывает сердцевина всякого наслаждения… Хонда совсем забыл, что приобрел такую же привычку, о которой, к счастью, никто не знал, познал этот трепет в обмен на те усилия, которые прилагал за часовым ленчем, с тем чтобы скрыть свои эмоции.
Такого быть просто не могло, чтобы он, открыто презрев рассудок, не думал об опасности. Тут именно рассудок не считался с опасностью, его смелость была порождением разума.
Если деньги не гарантируют безопасности и если подлинное наслаждение нельзя купить, то что же мог Хонда в своем возрасте предпринять, чтобы испытать настоящую, подлинную радость жизни? Желание получить ее с годами копилось и ничуть не ослабевало. Может быть, Хонда дошел до того, что ему просто необходимо было что то предпринять. Вот если бы Йинг Тьян спала с Хондой, – это было единственное, чего он желал, скрывая свои желания… – так вот, чтобы получить это, нужно было использовать непрямые, косвенные, искусственные приемы.
…Как то ночью, когда Хонда, мучаясь мыслями, не мог уснуть, он достал с книжной полки стоявшую в углу и покрытую пылью книжицу – «Сутру о бодхисаттве на золотом павлине» и прочитал нараспев «истинные слова», означавшие достижение состояния золотого павлина.
Это было просто игрой. Если считать, что он благодаря этой сутре благополучно пережил войну, то сохраненная таким образом жизнь его становится все более фантастической.

33


Кэйко очень заинтересовалась рассказом Хонды о сутре «золотого павлина».
– Так она помогает при укусе змеи? Обязательно объясните мне, что нужно делать. В Готэмбе ко мне во двор часто заползают змеи.
– Нужно запомнить начало заклинания – «тадо ята ицу ти мицу ти тири мицу ти тири бири мицу ти».
– Похоже на песню колокольчиков – тили били бон, – засмеялась Кэйко.
Хонде не понравилось, что она так по ребячески реагирует на серьезные вещи, и он прекратил разговор на эту тему.
Кэйко привезла с собой племянника – студента из университета Кэйо. Он был в заграничном пиджаке, на руке – дорогие заграничные часы. Тонкие брови, тонкие губы. Хонда испугался, вдруг сам он смотрит на этих нынешних молодых франтов такими же глазами, какими смотрел в свое время на «дух кэндо».
Кэйко, однако, была абсолютно спокойна. Сдержанным тоном давала инструкции. Стоило ее попросить о чем нибудь, как она выполняла все в точности.
А попросил ее Хонда, угощая позавчера в Токио ленчем, познакомить Йинг Тьян с хорошим молодым человеком, и желательно побыстрее. Из его просьбы Кэйко сделала свои выводы:
– Понимаю. Та малышка еще девушка, и вам с ней неловко. Я привезу в этот раз своего бестолкового племянника. С ним никакого продолжения не будет. А вы уж потом спокойно насладитесь ролью нежного, доброго утешителя девушки… Правда, замечательная идея?
Но озвученная устами Кэйко идея уже не казалась замечательной. Удовольствия были слишком тщательно расписаны, тут полностью отсутствовали чувства – проституция, и ничего больше.
Потом Кэйко рассказала об этом франте племяннике, Кацуми Симура: при содействии американского друга своего отца он послал в Нью Йорк свои размеры и заказал к каждому сезону пиджак у «Брукс Бразерс». Одно это давало представление о наружности молодого человека.
Пока шел разговор о сутре «золотого павлина», Кацуми со скучающим видом смотрел в сторону. Холл отеля «Тэйкоку» напоминал вход на военную базу: невысоко сложенные голые камни указывали границу бельэтажа, холл слегка, как увядшие цветы, оживляли кричаще яркие цвета обложек американских журналов и карманных книжек, которые продавались в киоске в углу.
Тетка и племянник были похожи тем, что особенно не вникали в то, о чем им говорили, но со стороны племянника это выглядело просто грубо, тетка же соблюдала определенные приличия. Наверное, так же рассеянно Кэйко слушала бы и леденящие душу признания.
– Я, право, не знаю, придет ли Йинг Тьян, – сказал Хонда.
– На вас напала боязнь после того дачного новоселья. Давайте спокойно ждать. Не придет, пойдем ужинать втроем, это не менее приятно. Кацуми тоже не любит ждать, так ведь?
– А… нет… да, в общем то, – неопределенно отозвался Кацуми, слишком тщательно выговаривая слова.
Кэйко, будто ей неожиданно что то пришло в голову, достала из сумочки духи и подушила мочки ушей, украшенные нефритовыми сережками.
Это выглядело прямо как сигнал, потому что в холле погас свет.
– А а, свет выключили, – послышался голос Кацуми. Хонда подумал, зачем это, когда выключили свет, еще и говорить о том, что его выключили. Прямо таки человек, который пользуется только теми словами, которые понятны без всяких усилий.
Кэйко, как и следовало ожидать, ничего не сказала. В темноте она убрала духи в сумочку – раздался слабый звук щелкнувшего замка. Этот звук словно отворил тьму. Там во мраке Кэйко словно выросла, и вместе с ароматом духов все пространство незаметно заполнилось и оказалось во власти женского тела.
Однако после минутного молчания товарищи по несчастью, будто продираясь сквозь тьму, начали нарочито оживленный разговор:
– Понятно, во время оккупации, когда электроэнергии вырабатывалось мало, ее в первую очередь получала американская армия, так что мы смирились с постоянными отключениями, что же, и дальше так будет продолжаться?
– Я как то в такой момент оказался вечером в районе Ёёги, тогда были видны только фонари, горевшие в жилом массиве, так этот встававший во мраке квартал с огнями казался прибежищем людей из другого мира.
Собеседники говорили о мраке, но свет фар автомобилей, которые сновали по дороге, отделенной от отеля садом с прудом, доходил до вращающихся входных дверей. На этих дверях, продолжавших медленно вращаться, после того как кто то вышел из отеля, свет фар колебался, словно яркий луч, достигший темного дна. Это напомнило Хонде ощущения, испытанные в ночном парке, и он почувствовал легкую дрожь.
– В темноте так свободно, легко дышится, – сказала Кэйко, а когда Хонда собрался ответить, что ей и днем дышится легко, тень Кэйко взметнулась и поползла по стене. Служащий принес свечи. Когда их расставили в пепельницах, вестибюль гостиницы стал походить на кладбище.
Перед входом остановилось такси. В холле появилась Йинг Тьян в канареечного цвета вечернем платье. Хонда был поражен. Она опоздала всего на пятнадцать минут.
В пламени свечей Йинг Тьян была прекрасна. Волосы сливались с мраком, в глазах дрожали огоньки. И белые зубы сверкали в улыбке ярче, чем при электрическом свете. Четко обозначившаяся под яркой тканью грудь вздымалась в порывистом дыхании.
– Меня вы, наверное, помните. Я Хисамацу. Мыс вами встречались в Готэмбе, – произнесла Кэйко. Йинг Тьян не поблагодарила за оказанное ей тогда внимание, а просто мило ответила «Да».
Кэйко представила Кацуми, Кацуми встал и предложил Йинг Тьян стул. Хонда сразу понял, что красота Йинг Тьян произвела на юношу сильное впечатление.
Йинг Тьян не настойчиво, как бы случайно, выставив палец, показала Хонде, что надела тот самый перстень с изумрудом. Зелень камня в огне свечей сверкнула, словно крылышки взлетевшего жука. Звероподобные лица божественных стражей скрывались в тени. Хонда воспринял надетый перстень как знак расположения.
Кэйко сразу обратила на перстень внимание, легко потянула Йинг Тьян за палец.
– Какой редкий перстень. Это из Таиланда? Она не должна была бы забыть, как изучала его в Готэмбе, но, соблюдая приличия, очень естественно сделала вид, что перстень ей совсем не знаком.
Хонда, глядя на пламя свечи, гадал, скажет Йинг Тьян или не скажет, что получила перстень от него.
– Да, из Таиланда, – этот краткий ответ Йинг Тьян успокоил его, сознание собственных добродетелей опьяняло.
Кэйко, уже забыв о перстне, поднялась со стула и взяла руководство в свои руки:
– Едем к Мануэлле. Если ужинать в другом месте, а потом возвращаться в клуб, на это уйдет масса времени. Может быть, поедем сразу в клуб. Там очень вкусная еда.
У Кацуми был купленный на имя американца «понтиак». Все погрузились в него, до Мануэллы было совсем близко.
Йинг Тьян села спереди, а Хонда и Кэйко на заднее сиденье. Это было великолепное зрелище – Кэйко, садившаяся в машину или выходящая из нее. У нее была привычка садиться в машину первой: она не двигалась, обтирая юбку, по сиденью, а, определив место, где будет сидеть, разом, словно лепесток, пролетала туда, не задерживаясь.
С заднего сиденья замечательно смотрелись спускавшиеся на спинку черные волосы сидевшей спереди Йинг Тьян. Они напоминали заросли черных лиан на разрушенных крепостных стенах. Днем в их тени отдыхают ящерицы…
Мисс Мануэлла открыла в подвале перед зданием радиовещательной компании Эн Эйч Кей модный ночной клуб. Танцовщица явно с примесью негритянской крови, увидев вышедших из машины Кэйко и Кацуми, приветствовала их как хорошо знакомых клиентов, почти друзей.
– Добро пожаловать. А, малыш Кацуми тоже здесь. Рано вы сегодня. Прошу вас, оккупируйте нас на всю ночь.
В клубе из за раннего часа на танцевальном кругу никого не было, только северным ветром завывала музыка и плясали в воздухе, словно белые бумажки, разбросанные на ночных улицах, зайчики отражения зеркального шара.
– Чудесно. Здесь будем только мы, – Кэйко обвела темное пространство руками, на пальцах сверкнули кольца. Где то там, печально поблескивая, звучали духовые.
– Замечательно, присаживайтесь, – настойчиво предлагала Кэйко мисс Мануэлле, которая вместо официанта сама явилась принять заказ. Кацуми встали предложил стул. Кэйко сначала представила мисс Мануэлле Йинг Тьян и Хонду. Про Хонду она сказала:
– Это мой новый друг. Я заинтересовалась Японией.
– Вот и хорошо. А то от тебя несет Америкой. Стоит избавиться от этого запаха, – и мисс Мануэлла сделала вид, что обнюхивает Кэйко. А та притворялась, что ей щекотно. Этой шутке Йинг Тьян смеялась от души и так бурно, что чуть не перевернула стакан с водой, стоявший на столике. Хонда и Кацуми растерянно переглянулись, Хонда практически впервые встретился с ним взглядом.
Кэйко, будто вспомнив что то, серьезно спросила:
– А что, вам мешает, когда отключают электричество?
– Ничуть. Мы несем службу при свечах, – гордо ответила мисс Мануэлла и, показав в полумраке белые зубы, послала Хонде доброжелательную улыбку.
Оркестранты издали приветствовали Кэйко, она ответила им, помахав белой рукой. Все вращалось вокруг нее.
Потом они ужинали. Хонда вообще то не любил есть в полумраке, но делать было нечего. Кровавый цвет вина, видный в горлышке бутылки «Шато Бриан», должен был бы иметь алый оттенок, но сейчас вино мрачно чернело.
Посетителей прибавлялось. Хонда на мгновение с ужасом представил себя молодого в подобном месте. Как говорится, уж лучше б на день раньше свершилась революция.
Трое из сидевших за столиком поднялись, и Хонда не сразу сообразил, в чем дело. Оказалось, Кэйко и Йинг Тьян встали, чтобы вместе пойти попудрить носик, а Кацуми просто встал из уважения к поднявшимся женщинам. Потом Кацуми снова сел, и мужчины впервые остались вдвоем. Мужчина пятидесяти восьми лет и юноша двадцати одного года, слушая музыку и глядя на танцующих, потеряли нить беседы и молчали, будто не замечая друг друга.
– Очень привлекательна, – неожиданно слегка хриплым голосом проговорил Кацуми.
– Понравилась?
– Меня всегда влекут вот такие очень смуглые, маленькие, но с красивым телом, те, что не сильны в японском. Есть в них эдакое… У меня к ним какой то особый интерес.
– Вот как?
С каждым словом антипатия к собеседнику росла, но Хонда внимательно, с мягкой улыбкой слушал.
– А что ты думаешь по поводу тела вообще? – на этот раз спросил Хонда.
– Да, я как то не задумывался. Вы о сексе? – легкомысленно отозвался юнец и немедленно поднес к сигарете Хонды дорогую зажигалку «Данхилл».
– Представь, что ты держишь в руке кисть винограда. Если сильно сжать, раздавишь ягоды. Но если сжать осторожно, то в пальцах останется удивительное ощущение сопротивления натянутой кожицы. Вот это ощущение и есть то, что я называю телом, плотью. Понимаешь?
– Вроде бы понимаю, – подкрепляя уверенность воспоминаниями, изо всех сил желая выглядеть взрослым, многозначительно отозвался студент.
– Это следует понять. Поймешь, и хорошо, – сказал Хонда и оборвал разговор.
Потом Кацуми пригласил Йинг Тьян танцевать. Когда они после трех танцев вернулись, Кацуми с невинным видом сказал Хонде:
– Я сейчас вспомнил, что вы мне говорили о винограде.
– Что такое? – сразу заинтересовалась Кэйко. Слова потонули в оглушительном грохоте музыки.
Танцующая Йинг Тьян! Хонда не умел танцевать, но ему не надоедало просто наблюдать за ней. С танцующей Йинг Тьян спадали оковы жизни в чужой стране, в танце проявлялась ее истинная натура, гибко поворачивалась тонкая шея (ее шея и лодыжки были тонкими и легкими), под развевавшейся юбкой, как две высокие пальмы на видном издалека острове, двигались на носочках красивые ноги, постоянно сменяли друг друга истома и живость тела, чередовались быстрые движения, и при улыбке, которая не сходила с ее лица во время танца, смеющийся рот и сверкание белых зубов Хонда видел и тогда, когда, послушная движениям рук Кацуми, который кружил ее в танце, она оказывалась к Хонде спиной. 2014-07-19 18:44
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © sanaalar.ru
    Образовательные документы для студентов.