.RU
Карта сайта

Роберт Грейвс Белая богиня Верстка и оформление: Общество “Белые Традиции” - 46

Благородная Эмер, он твой.
^ Увы, он покинул меня,
Хоть я не могу не желать
Того, кого удержать не в силах.
Кухулин возвращается, но победа Эмер так же бессмысленна, как победа Лиадан из Коркагойнея. Древняя ирландская "Триада" права: "Смертельно смеяться над поэтом, смертельно любить поэта, смертельно быть поэтом".
Настало время поговорить о Суибне Гейлте, короле-поэте из Дал Аройде, о котором некий неизвестный ирландский автор девятого века сочинил прозаическое повествование "Безумие Суибне", включившее в себя несколько драматических поэм, основанных на реально существовавших поэмах седьмого века, приписывавшихся самому Суибне. В повествовании, как оно дошло до нас, Суибне обезумел, потому что дважды обидел святого Ронана: в первый раз, помешав святому, когда он, не имея королевского разрешения, подыскивал место для новой церкви, и бросив его псалтырь в реку, а во второй - метнув в святого копье, когда тот пытался примирить верховного короля Ирландии с повелителем Суибне перед битвой у Маг Рат. Копье задело колокольчик Ронана, но ему самому не причинило никакого вреда. Однако святой Ронан проклял Суибне, накликав на него безумие. Свидетельства тому легко отыскать в трех ранних хрониках, однако из них следует, что Суибне хотел поразить копьем не святого Ронана, a ollave, священного, неприкосновенного поэта, который накануне битвы у Маг Рат хотел примирить соперников-главнокомандующих, короля Домнала Шотландского и Домнала, верховного короля Ирландии. В седьмом веке такие примирения входили в обязанности не священника, a ollave. Возможно, копье Суибне задело ветку с золотыми колокольчиками - знаком ollave, - после чего мстительный поэт бросил Суибне в лицо "соломенный жгут безумия" (волшебный пучок соломы), который заставил его бежать в умопомрачении с поля боя. Как бы там ни было, Эоранн, жена Суибне, пыталась удержать его от этой глупости и смягчила проклятие. Летучее безумие описано таким образом: тело человека становится легким, и он может лететь над верхушками деревьев, делая прыжки в сто шагов или даже больше и не причиняя себе вреда. (Средневековые философы-латиняне описывали это состояние как spiritualizatio, agilitas, subtilitas и применяли это описание к случаям левитации впавших в экстаз святых.) На теле Суибне выросли перья, и он стал жить как дикий зверь: ел он плоды терна, падуба, водяной кресс, желуди, спал на тисе или в расселинах заросших плющом скал или даже в кустах боярышника и ежевики. От малейшего шума он бросался бежать и из-за проклятия не мог довериться ни одному человеку.
У Суибне был друг Лойнсеахан, который все время следовал за ним, желая поймать его и вылечить. Три раза он был близок к цели, но потом Суибне опять впадал в безумие: фурия, известная под именем "Ведьма с мельницы", принуждала его возобновлять свои отчаянные прыжки. Во время одной из передышек, случившейся через семь лет, Суибне пришел к Эоранн, которая была вынуждена стать женой его преемника, нового короля, и одна из самых трогательных драматических поэм запечатлевает их беседу:

Суибне:
 
 

^ Счастливая ты, Эоранн,
С возлюбленным на ложе;
Суибне участь другая -
Бродить он обречен навечно.



^ Когда-то, Эоранн,
Шептала ты слова любви:
"Не буду жить, - ты говорила, -
В разлуке с дорогим Суибне".



^ Теперь как день мне ясно,
Как мало ты меня любила;
Лежишь на мягком ложе ты,
Но мерзнет до рассвета он.

Эоранн:
 
 
 

^ Приди, Суибне простодушный,
Любимый мой Суибне!
На мягком ложе я лежу,
Но горе спать мне не дает.

Суибне:
 
 
 

^ Другого ты милуешь короля,
Ведь он к столу тебя ведет.
Ты выбрала его себе в мужья,
Забыв об узах прежних дней.

Эоранн:
 
 
 

^ Пусть он к столу меня ведет,
Но я мечтаю о другом,
Готова спать я на земле,
Суибне, но с тобой, мой муж.



^ Могла бы выбирать я из мужей
Ирландских иль шотландских,
Тебя бы выбрала, безвинный,
Чтоб жить с тобою под кустом.

Суибне:
 
 
 

^ Суибне путь не безопасен
Для нежной Эоранн -
Холодный дом в Ард Авла,
Да и другой такой же.



^ Уж лучше короля любить,
Женой которого ты стала,
А не безумного бродягу,
Голодного, босого.

Эоранн:
 
 
 

^ Мне жаль тебя, безумец,
Голодный, грязный странник,
Мне жаль твоих мучений
В зной, холод, снег и слякоть.



^ О, были бы мы вместе,
Пусть я такой же стала б,
То днем и ночью темной
Бродили бы мы рядом!

Суибне:
 
 

^ Раз спал я на веселой Морне,
Был в устье милом Банна,
Всю землю из конца в конец узнал...

Повествование продолжается:
Едва Суибне проговорил эти слова, со всех сторон в лагерь вошло войско. В ужасе он умчался, как это случалось с ним прежде, а когда взлетел ввысь и уселся на увитую плющом ветку, то рядом села Ведьма с мельницы. Тогда сочинил Суибне эти стихи о деревьях и травах Ирландии:
^ Ветвистый дуб, зеленый дуб,
Ты выше всех деревьев.
Орешник милый, ты поменьше,
Но вкусные орехи у тебя.
Ты не жестока, о ольха,
Сверкаешь ты красиво,
Не колешь, не занозишь
В своем владенье ты.
О терн колючий, дашь мне
Ты ягод черных вволю.
Кресс водяной растет в ручье,
Где черный дрозд пьет воду.
О яблоня, тебя от века
Трясут кому не лень;
Рябина плодовитая,
Прекрасна ты в цвету!
Шиповник нависающий,
Нечестен ты со мной;
Ты ранишь плоть мою,
И кровь мою ты пьешь.
О тис, о тис, ты, как всегда,
Растешь в саду церковном;
Ты, плющ, растешь вьюном
В лесу глухом и темном.
О падуб величавый,
Защита от ветров;
Злой ясень - наконечник
Для меткого копья.
И добрая, и гордая,
И гладкая, и звонкая,
Приятен вид твоих ветвей,
Береза, в вышине...
Одно несчастье ведет за собой другое, и однажды, когда Суибне хотел набрать водяного кресса в ручье возле Рос Корнойна, жена монастырского бейлифа прогнала его прочь и не оставила ему ни листочка, что ввергло его в еще большее отчаяние:
^ О, жизнь моя мрачна,
Постель моя жестка,
Мне холодно в мороз,
И ветер бьет меня.
Холодный ветер, злой,
И солнца нет согреться,
На дереве в горах
Приют я лишь найду.
То дождь, то снег.
Иду тропой оленьей
И в летний день,
И в день зимы морозной.
Ревут олени поутру,
Тревожат эхом лес,
И рев могучий их
Морскому не уступит...
На берегу сыром Лох Эрне
Лежу я в ожиданье,
Когда взойдет на небо солнце,
Когда наступит новый день.
Потом Суибне вновь стал думать об Эоранн. Повествование продолжается:
^ Вновь Суибне пошел туда, где была Эоранн со своими прислужницами, и встал возле ворот, и сказал:
- Ты отдыхаешь, Эоранн, а для меня нет нигде покоя.
- Воистину так, - отозвалась Эоранн. - Входи же.
- Нет, - отказался Суибне, - если только воины не заточат меня в твоем доме.
- Похоже, разум не вернулся к тебе, и если ты не хочешь остаться с нами, то уходи и не являйся сюда больше, ибо нам будет стыдно, если увидит тебя в позоре тот, кто видел тебя в славе.
- Горе мне! - воскликнул Суибне. - Горе тому, кто поверит женщине...
Суибне опять стал скитаться и жил так, пока не подружился с женой пастуха, которая втайне наливала ему молоко в след, оставшийся от ее пятки на полу коровника. Суибне с благодарностью пил это молоко, но однажды пастух принял его за любовника своей жены, взял копье и смертельно его ранил. Тут к Суибне вернулся разум, и он почил в мире. На его могиле положен красивый камень, доставленный сердечной щедростью святого Молина...
В этом неправдоподобном сюжете скрыт другой сюжет о поэте, которым завладела Ведьма с мельницы, иначе говоря Белая Богиня. Он называет ее "белой, в муке, женщиной", подобно тому как греки называли ее "Алфито, богиня ячменной муки". Этот поэт ссорится и с Церковью, и с бардами-академиками, и они изгоняют его. Ему приходится уйти и от своей жены, когда-то бывшей его Музой, и хотя она жалеет его и признается в своей любви к нему, он не может довериться ей. Он никому не верит, даже своему лучшему другу, и ни с кем не водится, кроме как с черными дроздами, оленями, жаворонками, барсуками, лисами и деревьями в лесу.
К концу повествования Суибне теряет даже Ведьму с мельницы, которая ломает себе шею, прыгая с ним, и это означает, насколько я понимаю, что Суибне перестает быть поэтом, сокрушенный одиночеством. Несчастный Суибне возвращается к Эоранн, но её любовь умерла и она холодно гонит её прочь.
Эта история была придумана как иллюстрация "Триады", то есть "смертельно смеяться над поэтом, смертельно любить поэта, смертельно быть поэтом". Для Суибне оказалось смертельным смеяться над поэтом и быть поэтом, для Эоранн оказалось смертельным любить поэта. Только после того, как несчастный Суибне умирает, к нему вновь возвращается слава.
Пожалуй, это самая горькая и жестокая история о предназначении поэта во всей европейской литературе. Предназначение поэтессы описано почти в такой же печальной истории "Любовь Лиадан и Куритира", о которой мы уже говорили.
Однако не стоит говорить только о несчастьях и безумии. Поэт пишет, как правило, пока он еще молод и находится под чарами Белой Богини.
^ Любовь, чье имя странным было,
Ни с чьим не схожим бытие...
Отчаяние породило
Для безнадежности ее.
(Перевод А. Шараповой)
В результате он или совсем теряет девушку, чего он и опасался (справедливо) с самого начала, или женится на ней и теряет ее частично. Все правильно. Если она становится ему хорошей женой, зачем ему заниматься поэзией и губить себя? А если поэтесса может родить здорового ребенка в обмен на свой поэтический дар? Владычица Белая Богиня отпускает обоих с насмешливой улыбкой и никогда не наказывает, насколько мне известно; но она так же не хвалит, не балует и не награждает орденами тех, кто ей служит. Нет позора в том, чтобы быть бывшим поэтом, если рвать с нею совсем, как Рембо или (недавно) Лора Райдинг.
И все же неужели пропасть между служителем Белой Богини и почтенным гражданином так глубока, как говорили о том ирландские поэты? Суибне одержим поэзией, и Лиадан тоже. А есть ли у того или другой чувство юмора? Несомненно, нет, иначе они не наказали бы себя столь жестоко. Юмор - это дар, помогающий мужчинам и женщинам пережить напряжение городской жизни. Если у поэта есть чувство юмора, то он может красиво сходить с ума, красиво переживать свои любовные неудачи, красиво отказываться от благополучия, красиво умирать и не будоражить общество. Он сам не жалеет себя и не желает внушать жалость тем, кто его любит. И это точно так же относится к поэтессам.
Юмор вполне совместим с поклонением Белой Богине, как, скажем, и с идеальной святостью католического священника, чьи радости и надежды ограничены куда жестче, чем у поэта, и чья Библия не содержит ни одной улыбки от Книги Бытия до Откровения. Андро Мэн в 1597 году сказал о королеве Волшебной страны: "Она может быть старой или молодой по своему желанию". И правда, Богиня приберегает прелестный девчоночий смех для тех, кого не запугивает ее привычный мраморный блеск. Она даже может позволить своему поэту счастливый брак, если он достаточно пострадал от нее. Пусть, по определению, она не земная женщина, все же она не совсем неземная. Суибне сокрушается по поводу снежной бури, заставшей его голым на дереве:
^ Сегодня плохо мне,
Терзает ветер тело,
Все ноги в ранах,
О Боже мой, за что?
Но не вся его жизнь состоит из страданий. Когда погода улучшается, ему совсем неплохо: он ест вдоволь земляники и голубики, движения его быстры, так что он обгоняет голубя, да заодно он может покататься на рогах оленя или на спине грациозной лани. Он даже способен сказать: "Мне не доставляет удовольствия любовная беседа мужчины с женщиной, ибо куда приятнее для моего слуха песня дрозда". И никто не осудит Эоранн за то, что она вежливо попросила Суибне покинуть ее, когда он достиг этой стадии. Что помогло ей сохранить себя? Чувство юмора. Чего не было у него? Чувства юмора. Желание Эоранн насчет птичьего оперения, которое дало бы ей возможность летать вместе с Суибне, высказанное вначале, говорит о том, что и она была поэтессой, но разумно отказалась от этого занятия, когда время поэзии прошло.
Можем ли мы остановиться на этом? И должны ли? В погоне за косулей, подобно Трем Веселым Охотникам:
^ Весь день мы весело скакали по горам и долинам.
Не хватит ли нам рассуждать о том, какой необычный ход мыслей у поэтов, каким странным образом выживали древние образы и сюжеты, как можно по-новому прочитать старые мифы и священные тексты? А что дальше? Или сочинить кредо поэта, чтобы поэты обсудили его пункт за пунктом, пока оно не покажется им отвечающим их сиюминутным нуждам и достойным подписания? Но кто осмелится избрать совет поэтов и председательствовать на его конгрессах? Кто осмелится назвать себя главным поэтом и надеть расшитую мантию, которую древние ирландцы называли tugen? Кто осмелится хотя бы назвать себя ollave? В древней Ирландии ollave владел ста пятьюдесятью огамами или вербальными шифрами, которые позволяли ему разговаривать с такими же поэтами даже в присутствии чужих; мог с ходу воспроизвести любое из трехсот пятидесяти традиционных сказаний, вместе с поэтическими вставками и обязательным музыкальным сопровождением, помнил немыслимое количество стихов; знал философию, юриспруденцию, современный, старый и древний ирландский языки со всеми производными и изменениями значений слов; был знатоком в музыке, искусстве предсказания, врачевании, математике, географии, всеобщей истории, астрономии, риторике и иностранных языках и сочинял стихи в более чем пятидесяти метрических системах. Невозможно даже представить, что хоть кого-то могли бы сейчас называть этим именем. Кстати, выходцы из семей ollave как правило заключали браки между собой. Любопытно, что похожий обычай существовал у маори в Новой Зеландии, чьи поэты поражали губернатора Грея и других британских чиновников своей способностью запоминать, понимать, объяснять и импровизировать.
И опять же, если бы этот гипотетический совет, или синод, был организован для поэтов, чей родной язык английский, у кого из них хватило бы терпения и честности, чтобы создать достойный документ в ответ на призыв? И даже если бы синод состоялся, разве не стала бы сразу ясна разница между приверженцами Аполлона и приверженцами Белой Богини? Наша цивилизация - аполлонийская цивилизация. Несомненно, что в англоговорящих странах социальное положение женщины сильно улучшилось за последние пятьдесят лет и, похоже, еще улучшится, ведь теперь бoльшая часть национальных богатств находится в руках женщин (в Соединенных Штатах больше половины), однако время религиозных откровений осталось позади и социальная безопасность так тесно связана с браком и семьей (даже там, где преобладает обыкновенная регистрация), что Белая Богиня с ее оргиастической природой, похоже, не имеет шанса вернуться, пока самим женщинам не надоест декадентский патриархат и они вновь не станут бассаридами. Пока на это непохоже, хотя архивы с описаниями патологических случаев полны историями бассарид. Английская или американская женщина в нервном срыве на сексуальной почве довольно часто воспроизводит (инстинктивно) точные и отвратительные подробности древнего дионисийского ритуала. Я сам с беспомощным ужасом наблюдал это.
Аскетичный бог Громовержец, который стал вдохновителем Пуританской революции, вновь уступает верховенство Небесному Гераклу, первому покровителю английской монархии. Все основные праздники в христианском календаре связаны либо с Сыном, либо с Матерью, но не с Отцом, хотя молитвы о дожде, о победе, о здоровье короля или президента все еще полуискренне обращены к Нему. Только родство с Иисусом, отраженное в Евангелиях, не позволило Отцу уйти по "пути всей плоти" - пути его предшественников Сатурна, Дагды и Кая4 - и завершить его в качестве главного повара и комика на зимнем маскараде. Таким мог бы быть конец Отца в Британии, если бы религия развивалась в традиционном русле. Зловещий знак - превращение святого Николая, покровителя моряков и детей, чей день приходится на 6 декабря, в белобородого Сайта Клауса, комического покровителя праздника. Ранним утром, одетый в старую красную шубу, он наполняет детские чулки орехами, изюмом, печеньем и апельсинами, а пока все семейство в церкви славит в гимнах нового короля - следит на кухне за индейкой, ростбифом, пудингом, сладкими пирожками и в конце, когда гаснут свечи на рождественской елке, уходит со старческими стонами в снег или дождь, унося с собой пустой мешок.
Наша цивилизация - цивилизация кокни, и самые обычные обращения к природным явлениям в традиционной поэзии, которая создавалась селянами для селян, теперь становятся непонятными. Вряд ли хоть один английский поэт из пятидесяти может назвать самые обыкновенные деревья из "Beth-Luis-Nion"-алфавита или отличить косулю от лани, аконит от плевела, вертишейку от дятла. Лук и копье - устаревшее оружие, корабли перестали быть игрушкой ветра и волн, страх перед привидениями и домовыми теперь испытывают лишь дети да немногие старые крестьяне, журавли больше не "пишут буквы, когда летят", - последнего журавля застрелили в Англси в 1908 году.
Мифы тоже выходят из употребления. Когда английский язык только формировался, все образованные люди мыслили в рамках христианского мифологического цикла, который был иудейско-греческого происхождения с бесчисленными языческими вставками под видом житий святых. Протестантская революция отвергла почти всех святых, а укрепление рационализма со времени Дарвина так ослабило Церковь, что библейские мифы больше не служат надежным основанием для поэтического творчества. Сколько сегодняшних людей может узнать цитаты, входившие в религиозную церемонию середины девятнадцатого столетия? Более того, греческие и римские мифы, которые всегда были так же важны для поэтов (по крайней мере профессиональных), как христианские, теперь теряют свое значение. Только строгое классическое образование способно внедрить их в детскую голову достаточно глубоко, чтобы вызвать эмоциональную реакцию, а классицисты больше не властвуют над школьной системой ни в Британии, ни в Соединенных Штатах. У нас нет даже официального списка книг (предположим, трехсот), которые должен внимательно прочитать любой образованный человек, а неофициальный список включает в себя много книг знаменитых, но довольно редко читаемых, например, "Видение Петра Пахаря" Ленгленда, "Утопию" Томаса Мора и "Эвфуэса" Лили.
Только два английских поэта имели необходимые знания, поэтический талант, достоинство и независимость мысли, чтобы считаться верховными поэтами, - Джон Скелтон и Бен Джонсон. Оба по заслугам носили лавровые венки. Скелтон, будучи накоротке с Генрихом VIII, своим бывшим учеником, ставил себя и как ученого, и как поэта выше полубразованного выскочки, но зато церковного главы кардинала Уолси, на которого, рискуя головой, публиковал самые; острые сатиры; в результате последние годы жизни Скелтон провел в Вестминстерском аббатстве, отказываясь отречься от своих сочинений. Джонсон совершал поэтические путешествия, подобно ирландскому ollave, иногда с учениками, "носящими печать племени Бена", и со знанием дела говорил на любую профессиональную тему. Принимавший его второй лорд Фолкленд писал о нем:
2014-07-19 18:44
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © sanaalar.ru
    Образовательные документы для студентов.