.RU
Карта сайта

Элегантность ежика (L’elegance du herisson) - 19




^ 4 Первая заповедь


Как раз к двум часам, когда Мануэла кончает убираться у де Брольи, я успела отнести рукопись Жоссам, снова сунув ее в конверт.
По этому случаю у нас с Соланж Жосс возник забавный разговор.
Для всех наших жильцов я тупая, ограниченная консьержка, и мое место на периферии возвышенной сферы их внимания. Соланж не исключение, но, поскольку муж у нее депутат от социалистов, она прилагает усилия, чтобы до меня снизойти.
—Добрый день, — поздоровалась она, открыв дверь, и взяла конверт, который я ей протянула.
Следующее усилие — и новая реплика:
—Вы ведь знаете, Палома у нас весьма эксцентричная девочка.
Она взглянула на меня, чтобы убедиться, знакомо ли мне слово “эксцентричная”. Я изобразила полнейшее безразличие, оно удобнее всего, так как не противоречит любым предположениям.
Соланж Жосс хоть и социалистка, но в людей не верит.
—Я хочу сказать, она с некоторыми странностями.
Мадам Жосс старательно выговорила эти слова, словно имела дело с глухонемой.
Она очень милая, — подала реплику и я, решив сдобрить наш разговор капелькой человечности.
Конечно, конечно, — скороговоркой ответила Соланж Жосс, явно досадуя, что тупость и темнота собеседницы мешают ей добраться до намеченной цели. — Она очень милая девочка, но ведет себя иногда очень странно. Например обожает прятаться, исчезает иногда на несколько часов.
—Да, она мне говорила, — сообщила я.
По сравнению с тактикой глухонемоты такая игра была несколько рискованна. Но я не сомне валась, что смогу выдержать роль, не выдавая себя,
—Ах, она вам говорила? — переспросила Соланж Жосс несколько рассеянным тоном. Во прос: что могла подумать эта консьержка, когда услышала признание Паломы? — поглотил все ее интеллектуальные способности, и лицо при обрело отсутствующее выражение.
—Да, она мне говорила, — повторила я. Достойный и, я бы даже сказала, виртуозный по лаконизму ответ.
Позади Соланж Жосс я заметила Конституцию: толстуха, едва двигая лапами, важно плыла в нашу сторону.
—Кошка, — сказала Соланж Жосс. — Как бы не выбежала.
И она вышла на площадку, поплотнее прикрыв за собой дверь. Не выпустить кошку, не впустить консьержку — первая заповедь дам-социалисток.
Одним словом, — вернулась она к прерванному разговору, — Палома мне сказала, что хотела бы иногда приходить к вам в привратницкую. Девочка любит помечтать, устроиться где-нибудь в уголке и тихонько посидеть. Честно говоря, я бы предпочла, чтобы она мечтала у себя дома.
—Ну-ну, — сказала я.
—Но иногда... Если вас это не потревожит... Так я, по крайней мере, буду знать, где она. А то мы просто с ума все сходим, ее разыскивая. У Коломбы занятий выше головы, и ей не очень хочется тратить драгоценное время на розыски сестры. — Она приоткрыла дверь и убедилась, что Конституция убралась восвояси. — Так что, если она вам не помешает... — Кажется, она уже думала о чем-то другом.
—Нет, — сказала я. — Не помешает.
—Вот и прекрасно, вот и прекрасно. — Мысли Соланж Жосс уже явно были заняты более срочным и важным предметом. — Спасибо, спасибо, очень мило с вашей стороны.
И она закрыла дверь.



^ 5 Полная противоположность


Разговор с мадам Жосс исчерпывал мои служебные обязанности, и я могла наконец немного подумать о своем. К воспоминаниям о вчерашнем вечере примешивалась какая-то горечь. Чудесный вкус арахиса, а рядом что-то тоскливое, безнадежное. Я решила отвлечься и отправилась поливать цветы на площадках. Это занятие — полная противоположность умственной деятельности.
Без одной минуты два появилась Мануэла и уставилась на меня с такой же жадностью, с какой Нептун поглядывает издали на кабачковые очистки.
—Ну что? — с порога осведомилась она и, не дожидаясь ответа, протянула мне плетеную корзиночку с мадленками.
—Мне придется опять обратиться к вам за помощью, — ответила я.
—Пра-а-авда? — отозвалась Мануэла, невольно растянув первый слог.
Я никогда не видела, чтобы она так волновалась.
—В воскресенье мы будем пить чай, а сладкое приношу я. Надо что-нибудь испечь.
—О! — обрадовалась Мануэла. — Это мы сделаем!
И тут же деловито добавила:
—Нужно придумать что-то нечерствеющее. Мануэла работает всю неделю, даже первая половина дня в субботу у нее занята.
—В пятницу вечером испеку вам глутоф, — объявила она секунду спустя.
Глутоф — это такой эльзасский кекс, обычно он довольно плотный и очень крошится.
Но глутоф Мануэлы — чудо из чудес. Она умеет превратить плотность и сухость в душистую рассыпчатость.
—А время у вас найдется? — спросила я.
—Конечно, — ответила она, сияя улыбкой, — на глутоф для вас у меня всегда найдется время.
И тогда я ей все рассказала: про то, как я пришла, про натюрморт, сакэ, про Моцарта, про гиоза и залу рамен, про Кити, про сестер Мунаката, в общем, про все.
Имей всего одну подругу, но настоящую.
—Вы просто прелесть, — вздохнула Мануэла, когда я кончила. — Тут у нас живут одни недоумки, а как появился настоящий джентльмен, сразу пригласил вас в гости.
Она сунула в рот мадленку.
—Х-ха! — воскликнула она вдруг. — Я испеку вам еще хворост, из теста на виски.
—Нет-нет-нет, — запротестовала я. — Ни в коем случае. У вас и без меня забот хватает. Достаточно будет... кекса.
—Забот? Да что вы такое говорите, Рене? От вас у меня одни радости.
Она на секунду задумалась, видно, что-то припомнила, и спросила:
—А что делала у вас Палома?
—Отдыхала от своих.
—Понятно! Бедная девочка! С такой сестрицей, как у нее...
Мануэла не питает нежных чувств к Коломбе и с удовольствием совершила бы маленькую культурную революцию, вышвырнув все ее шикарно драные одежки и отправив ее поработать в деревню.
Младший Пальер стоит открыв рот, когда она проходит мимо, — прибавила Мануэла. — А она на него ноль внимания. Ему что, корзину для мусора на голову надеть, чтобы она его заметила? Вот были бы все барышни, как Олимпия!
—Да, Олимпия очень славная, — согласилась я.
—Славная и добрая. У Нептуна во вторник такие были поносы, а она его пожалела и лекарство дала.
Одного поноса Мануэле показалось мало:
—Да-да. Зато, спасибо Нептуну, теперь в вестибюле постелят новый ковер. Завтра привезут.
—Оно и к лучшему, старый уже очень был страшный.
—А знаете, — продолжала Мануэла, — платье вы можете оставить себе. Дочка той дамы сказала Марии: нам ничего не надо, оставьте все у себя. И Мария просила вам передать, что она дарит вам это платье.
—О! — воскликнула я. — С ее стороны это необыкновенно любезно, но я никак не могу принять такого подарка.
—Опять все снова-здорово! — недовольно пробурчала Мануэла. —Да и все равно вам придется заплатить за чистку. Ничего себе пятнышко, как после дворгии.
Мануэла, наверное, хотела сказать: после оргии.
—Ну хорошо! Поблагодарите от меня Марию, скажите, что я растрогана до глубины души.
—Вот это другое дело, — просветлела Мануэла. — Конечно, я передам ей от вас большое спасибо.
Кто-то коротко постучал в дверь: тук-тук!



^ 6 Хабискор егозон


Стучал Какуро Одзу.
—Добрый день, — поздоровался он, порывисто входя в привратницкую, и, заметив Мануэлу, поклонился ей. — Здравствуйте, мадам Лопес.
—Здравствуйте, месье Одзу, — чуть ли не выкрикнула она.
От радости, конечно. Мануэла очень эмоциональная.
—Мы пьем чай, — сказала я. — Не хотите ли присоединиться?
—Спасибо. С удовольствием, — отозвался Какуро и придвинул себе стул. Тут он заметил Льва. — О-о, какой котище! В прошлый раз я его не рассмотрел. Похоже, он у вас занимается сумо.
—Попробуйте мадленку, — предложила Мануэла и подвинула корзинку Какуро. — Они ампельсиновые.
Еще одно диковинное словечко.
—Спасибо, — поблагодарил Какуро и взял одну штучку. — Божественно! — одобрил он, проглотив кусочек.
От счастья Мануэла так и заерзала на стуле.
—Мы с приятелем поспорили, какая из европейских стран держит первенство в области культуры, — сказал Какуро после четвертой мадленки. — Я пришел узнать ваше мнение. — Он задорно подмигнул мне.
Мануэла разинула рот не хуже молодого Пальера, за которого только что заступалась.
—Приятель считает, что Англия, а я, конечно, за Францию. И я сказал ему, что знаю человека, который мог бы нас рассудить. Вы согласны?
—Да, но я пристрастный судья, — сказала я, — мой приговор не будет иметь силы.
—Нет-нет, — возразил Какуро. — Вам не придется выносить никакого приговора. Просто ответьте на мой вопрос: какие, по-вашему, два главных достижения французской и английской культуры? Сегодня мне очень повезло, мадам Лопес, я могу узнать и ваше мнение по этому поводу, если вы только захотите им поделиться, — прибавил он.
—Англичане, — очень уверенно начала Мануэла, но тут же остановилась и, верно, вспомнив, что она всего лишь бедная португалка, осторожно сказала: — Нет, сначала вы, Рене.
Я на секунду задумалась.
—У французов — язык .восемнадцатого века и мягкий сыр.
—А у англичан? — осведомился Какуро.
—Ну, тут и думать нечего! — заявила я.
—Пуддингкх? — предположила Мануэла, не пожалев согласных.
Какуро от души рассмеялся:
—Отлично, а еще?
—Еще рустбиф, — сказала она, выговаривая так же старательно.
Ха-ха-ха, — продолжал смеяться Какуро, — я с вами совершенно согласен, мадам Лопес. А что скажете вы, Рене?
—Habeas corpus[22] и газон, — сказала я, тоже смеясь.
Теперь мы хохотали все втроем, вместе с Мануэлой — ей послышалось “хабискор егозон”, и эта бессмыслица ее страшно насмешила.
Опять постучали в дверь.
Просто с ума сойти, вчера до моих скромных апартаментов никому дела не было, а сегодня — нате, пожалуйста, центр вселенной.
—Войдите! — забывшись в пылу разговора, крикнула я.
В дверь заглянула Соланж Жосс.
Мы втроем вопросительно на нее посмотрели, словно были гостями на званом ужине, а плохо вышколенная прислуга посмела нарушить наш покой.
Соланж Жосс открыла было рот, но тут же его закрыла.
Еще одна голова, Паломы, просунулась пониже, где-то на уровне замочной скважины. Я наконец-то опомнилась и встала. Мадам Жосс тоже опомнилась и спросила:
—Могу я ненадолго оставить у вас Палому?
Было видно, что ее так и распирает любопытство.
—Добрый день, месье Одзу, — поздоровалась она.
—Добрый день, дорогая мадам Жосс, — любезно отозвался он, встал, подошел к ней и поздоровался за руку. — Здравствуй, Палома, очень рад тебя видеть. Не волнуйтесь, мадам, вы можете со спокойной душой доверить нам Палому.
Вот так одним махом и с величайшей учтивостью он распростился с мадам Жосс.
—Да... конечно... спасибо, — промямлила Соланж Жосс, медленно пятясь и все еще плохо соображая.
Как только она оказалась в холле, я закрыла дверь и спросила Палому:
—Хочешь чаю?
—Благодарю вас, охотно, — ответила она.
И каким ветром занесло принцессу к партийным деятелям?
Я налила ей полчашечки зеленого чая с жасмином, а Мануэла подвинула уцелевшие мадленки.
—А по-твоему, что хорошего изобрели англичане? — спросил Палому Какуро, не позабывший о споре с приятелем.
Пальма задумалась не на шутку.
—Шляпу как символ твердолобости, — сообщила она.
—Великолепно, — одобрил Какуро.
Я поняла, что недооцениваю Палому, и решила присмотреться к ней еще внимательнее, но тут опять постучали, и мои мысли заторопились в другую сторону: я вспомнила, что судьба, как известно, трижды стучится в дверь и всех подпольщиков рано или поздно разоблачают.
Поль Н’Гиен, кажется, был первым человеком, который ничему не удивился.
—Здравствуйте, мадам Мишель, — сказал он. — Здравствуйте все.
—А мы, Поль, — сказал Какуро, — окончательно дискредитировали Англию.
Поль вежливо улыбнулся.
—Вот и хорошо, — произнес он. — Вам звонила ваша дочь. И через пять минут позвонит снова.
Он протянул Какуро мобильник.
—Спасибо, — поблагодарил его месье Одзу и встал. — К сожалению, мне нужно идти, милые дамы.
Он поклонился.
—До свидания, — отозвались мы в один голе как хор благородных девиц.
—Ну вот, — сказала Мануэла, когда он ушел, одно доброе дело сделано.
—Какое же? — не поняла я.
Все мадленки съедены.
Мануэла посмотрела на меня задумчиво, а потом улыбнулась и сказала:
—Правда, невероятно?
Конечно, правда.
У Рене теперь два друга, и она уже не так дичится.
Но в душе Рене, у которой теперь два друга, зашевелился смутный страх.
Мануэла попрощалась и ушла. Палома без церемоний устроилась в кошачьем кресле перед телевизором, подняла на меня свои большие серьезные глаза и спросила:
—Как вы думаете, в жизни есть смысл?



^ 7 В синих тонах


Приемщица в чистке, когда я пришла туда в первый раз и принесла платье, была прямо-таки оскорблена.
—Такие пятна на таком дорогом платье, — процедила она, выдавая мне синего цвета квитанцию.
А сегодня утром я протянула синюю квитанцию уже другой приемщице. Помоложе и сонной-пресонной. Она долго передвигала туда и обратно вешалки, искала, смотрела и наконец дала мне чудное вишневое платье, запакован в пластиковый мешок.
—Спасибо, — поблагодарила я и забрала у мешок после секундного колебания.
Теперь к списку совершенных мной преступлений можно прибавить еще одно — похищение чужого платья, взятого вместо другого, тоже мне не принадлежавшего и похищенного у покойницы. А самое постыдное то, сколь недолгой была заминка. И если бы еще я колебалась из-за угрызений совести, связанных с уважением к частной собственности, у меня оставалась бы надежда выпросить прощение у святого Петра, но секунда понадобилась мне просто на то, чтобы сообразить, как выгоден обмен.
Ровно в час пришла Мануэла и поставила на стол свой глутоф.
—Думала, приду пораньше, — сказала она, — но мадам де Брольи смотрела за мной во все.
То есть “во все глаза”, но Мануэле казалось, что понятно и так.
Глутоф выглядел потрясающе — на облаке тонкой темно-синей бумаги возлежал румяный кекс в окружении фантастически тонких лепестков хвороста, таких тонких, что того и гляди рассыплются, и пухлых, смуглых миндальных печений. Рот у меня при одном только взгляде на эту красоту наполнился слюной.
—Большое спасибо, Мануэла, — сказала я. — Но куда столько — на двоих!
—А вы начните прямо сейчас, — посоветовала она.
—Большое, большое вам спасибо, — повторила я. — Мне страшно подумать, сколько я отняла у вас времени.
—Ну-ну-ну, не переживайте, я замесила двойную порцию, так что Фернандо вам очень благодарен.



^ Дневник всемирного движения Запись № 7


Этот сломанный стебель ради вас полюблю.
Уж не превращаюсь ли я в созерцательницу чистой красоты? С явным уклоном в дзен-буддизм. И чуточку в Ронсара.
Сейчас объясню. На этот раз движение было совершенно особенным, потому что не телесным. Одним словом, сегодня утром за завтраком я увидела движение.The движение. Высшую степень движения. Вчера (это был понедельник) мадам Гремон, наша приходящая прислуга, принесла маме букет роз. Она ездила на воскресенье к сестре в Сюрен, где у той маленький садик, и привезла оттуда первые в это лето розы — чайные, чудесного кремового цвета, какими бывают примулы. Мадам Гремон сказала, что называются они “The pilgrim” — “Пилигрим”. Мне понравилось. Куда возвышенней, поэтичнее и, уж во всяком случае, не так манерно, как “Мадам Фигаро” или “Любовь Пруста” (честное слово, не выдумываю). В том, что мадам Гремон дарит маме цветы, нет ничего удивительного. Типичные отношения прислуги и прогрессивной буржуазной дамы, потуги на патриархальность в розовых тонах (угощение чашечкой кофе, выплата денег без опозданий, ни единого выговора, сбагривание ношеной одежды и поломанной мебели, расспросы о детях, а в ответ букеты цветов и вязанные крючком светло- и темно-коричневые покрывала). Но таких роз, как эти, я еще не видала!
В общем, я сидела за столом, завтракала и смотрела на букет, который стоял на кухонном столе. Смотрела и ни о чем не думала. И может, именно благодаря этому увидела то самое движение. Будь я занята какой-то мыслью, будь в кухне не так тихо, будь я там не одна, я была бы более рассеянна. Но я была одна, совершенно спокойна и ничем не занята. И потому могла вобрать это движение в себя.
Сначала послышался легчайший шорох: воздух чуть завибрировал, до меня донеслось едва уловимое “шшшш”, и на поверхность стола упал отломившийся розовый бутон. В тот миг, когда он коснулся ее, послышалось “пф”, почти на уровне ультразвука, доступного слуху разве что летучей мыши или человеческому, если вокруг тихо-тихо. Я застыла с ложкой в руке, завороженная. Это было великолепно. Но что, что именно? Я сама себя не понимала: ну, розовый бутон на надломленном стебле, он оторвался и упал на кухонный стол. И что тут такого?
Я подошла поближе — вот он, упавший бутон, лежит неподвижно, — и поняла, в чем дело. То, что меня потрясло, связано не с пространством, а с временем. Конечно, розовый бутон, изящно упавший на стол, — это всегда красиво. Так и просится на картину — рисуй не хочу. Но это не имеет отношения к моему the движению. Хотя движение как будто бы всегда пространственно.
Глядя, как падал бутон, я в тысячную долю секунды интуитивно постигла суть прекрасного. Да, мне, малявке двенадцати с половиной лет, неслыханно повезло. В это утро все совпало: ничем не занятая голова, покой в доме, красивые розы, упавший бутон. Вот почему я вспомнила Ронсара — я поняла это не сразу. Да потому, что тут, как и у него, речь идет о времени и о розах. Потому что прекрасно то, что мы застали на излете. Тот эфемерный облик, в котором предстает предмет в тот миг, когда одновременно видишь и красоту, и смерть его.
Так неужели, подумала я, вот так и надо жить? Всегда балансируя на грани красоты и смерти, движения и замирания?
Может, жить значит подхватывать на лету умирающие мгновения?
2014-07-19 18:44
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © sanaalar.ru
    Образовательные документы для студентов.