.RU
Карта сайта

27 ИЮНЯ 1984 ГОДА, СРЕДА - Одри Ниффенеггер Жена путешественника во времени ocr альдебаран


^ 27 ИЮНЯ 1984 ГОДА, СРЕДА


(КЛЭР 13)


КЛЭР: Я стою в долине. Конец июня, дело к вечеру; через несколько минут нужно будет идти мыть руки к ужину. Температура падает. Десять минут назад небо было медно голубое, над долиной висел тяжелый жар, все казалось изогнутым, как под кривым стеклянным куполом, все звуки поглощались жаром под оглушающий аккомпанемент жужжания насекомых. Я сидела на крошечных мостках, глядя, как водомерки катаются по тихому маленькому пруду, и думая о Генри. Сегодня он не придет; в следующий раз мы увидимся через двадцать два дня. Стало намного прохладнее. Генри меня озадачивает. Всю свою жизнь я воспринимала Генри как что то незначительное; то есть, несмотря на то что Генри – секрет и поэтому автоматически вызывает восхищение, он еще и загадка, и как раз недавно до меня начало доходить, что у большинства девочек нет Генри, или если и есть, они о нем молчат. Поднимается ветер; высокая трава шелестит, я закрываю глаза, чтобы представить, что я у моря (которое я видела только по телевизору). Когда я открываю глаза, небо желтое и потом зеленое. Генри говорит, что приходит из будущего. Когда я была маленькой, то не видела в этом особой проблемы; я понятия не имела, что это может означать. Теперь я думаю, правда ли, что это какое то место или время, в которое я приду; и что идти туда – не значит просто становиться старше. Интересно, может ли Генри взять меня в будущее. Лес становится черным, деревья гнутся, качаются из стороны в сторону и пригибаются к земле. Гул насекомых пропал, ветер все сглаживает, трава прижата, деревья трещат и стонут. Я боюсь будущего, оно представляется мне большой коробкой с тайнами. Генри говорит, что знает меня в будущем. Огромные черные тучи надвигаются из за деревьев, они появляются так внезапно, что я начинаю смеяться, они как марионетки, и все кружится, приближаясь ко мне, потом раздается длинный низкий раскат грома. Внезапно я понимаю, что стою, худенькая, вытянувшаяся, посреди долины, где все прижалось к земле, и ложусь на землю в надежде, что бушующая вокруг стихия не заметит меня. Я лежу на спине и смотрю наверх, в небо, откуда начинает литься вода. Одежда промокла, и внезапно я чувствую, что Генри где то здесь, он обнимает меня, и мне кажется, что Генри – это дождь, и я одна и хочу его.

^ 23 СЕНТЯБРЯ 1984 ГОДА, ВОСКРЕСЕНЬЕ


(ГЕНРИ 35, КЛЭР 13)


ГЕНРИ: Я на поляне, в долине. Раннее раннее утро, как раз перед восходом. Конец лета, все цветы и трава вымахали мне до груди. Прохладно. Я один. Брожу среди растений и нахожу коробку с одеждой, открываю ее и вижу голубые джинсы, белую рубашку и сандалии. Раньше я никогда этих вещей не видел и задумываюсь, в какое время я попал. Клэр оставила мне перекусить: арахисовое масло и пакет картофельных чипсов «Джей». Может быть, это школьный обед Клэр. Думаю, сейчас конец семидесятых – начало восьмидесятых. Сажусь на камень и начинаю есть, и тут же чувствую себя намного лучше. Поднимается солнце. Вся долина голубая, потом оранжевая с розовым, тени удлиняются, и наступает день. Клэр нигде не видно. Я отползаю на несколько футов в заросли, сворачиваюсь на земле, хотя она мокрая от росы, и засыпаю. Когда я просыпаюсь, солнце высоко в небе, рядом со мной сидит Клэр и читает книгу. Она улыбается мне и говорит:
– Солнце светит. Птицы поют, лягушки квакают, пора просыпаться!
Я вздыхаю и тру глаза:
– Привет, Клэр. Какое сегодня число?
– Двадцать третье сентября тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года, воскресенье.
Клэр тринадцать. Странный и трудный возраст, но все же тут не так трудно, как в моем настоящем. Я сажусь и зеваю.
– Клэр, если я очень хорошо попрошу, ты сходишь в дом принести мне чашку кофе?
– Кофе? – Клэр говорит это так, как будто она никогда не слышала о таком напитке. Взрослая Клэр такая же кофеманка, как и я. Она раздумывает.
– Ну, пожалуйста!
– Хорошо. Попробую. – Она медленно поднимается.
В этот год Клэр быстро выросла. Она стала выше на пять дюймов и еще не привыкла к своему новому телу. Груди, ноги, бедра, все стало другим. Я пытаюсь не думать об этом, глядя, как она идет по тропинке к дому. Бросаю взгляд на книгу, которую она оставила. Это Дороти Сейерс29, я такую не читал. К тому времени, как она возвращается, я уже на тридцать третьей странице. Она принесла термос, чашки, одеяло и несколько пончиков. От летнего солнца у Клэр на носу веснушки, я подавляю в себе желание пробежать пальцами по ее выцветшим волосам, которые падают ей на руки, когда она расстилает одеяло.
– Огромное спасибо. – Я беру термос, как будто в нем святая вода.
Мы усаживаемся на одеяло. Откручиваю крышку, наливаю чашку кофе, делаю глоток. Он невероятно крепкий и горький.
– Господи! Клэр, это настоящее ракетное топливо.
– Слишком крепкий?
Она выглядит немного расстроенной, и я спешу похвалить ее:
– Ну, возможно, не то чтобы уж очень крепкий, но крепковатый. Хотя мне нравится. Ты его сама приготовила?
– Угу. Я раньше никогда кофе не делала, и Марк зашел и начал меня отвлекать, поэтому, может, я что то не то сделала.
– Нет, все отлично. – Я дую на кофе и допиваю. Сразу становится лучше. Наливаю еще одну чашку.
Клэр берет у меня термос. Наливает себе полнаперстка кофе и осторожно делает глоток.
– Фу, – говорит она. – Ну и гадость. Он и правда такой на вкус должен быть?
– Ну, обычно он менее беспощадный. Ты любишь кофе с большим количеством сливок и сахара.
Клэр выливает остатки своего кофе на землю и берет пончик. Потом говорит:
– Ты превращаешь меня в ненормальную.
У меня нет готового ответа, потому что такая мысль никогда не приходила мне в голову.
– Нет, неправда.
– Нет, правда.
– Нет. – Я останавливаюсь. – Что ты хочешь этим сказать: «я превращаю тебя в ненормальную»? Я тебя ни в кого не превращаю.
– Знаешь, ты говоришь мне, что я люблю кофе со сливками и сахаром, еще до того, как я его попробовала. Ну, то есть как я смогу разобраться, нравится ли мне это по настоящему или просто потому, что ты мне сказал, что мне это нравится?
– Но Клэр, это же индивидуальный вкус. Ты сама сможешь понять, какой кофе тебе нравится, независимо от того, сказал я тебе это или нет. К тому же не ты ли всегда просишь меня рассказать что нибудь о будущем?
– Знать будущее и знать, что я люблю, это разные вещи, – отвечает Клэр.
– Почему? И то и другое связано с собственным выбором.
Клэр снимает туфли и носки. Заталкивает носки в туфли и аккуратно ставит их на краешек одеяла. Затем берет отброшенную мною крышку от термоса и ставит рядом с туфлями, как будто одеяло – это татами.
– Я думала, что собственный выбор связан с грехом.
– Нет, – подумав, отвечаю я. – Почему это свобода должна быть ограничена понятиями правильного или неправильного? В смысле, ты только что решила, по своему собственному выбору, снять туфли. Не имеет значения, заботит ли это кого то, в туфлях ты или нет, и это не грешно и не добродетельно, это не влияет на будущее, но ты сделала свой собственный выбор.
– Но иногда,– пожимает плечами Клэр,– ты мне говоришь что то, и я чувствую, что будущее уже здесь, понимаешь? Как будто мое будущее случилось в прошлом, и я ничего не могу с ним поделать.
– Это называется детерминизм, – говорю я ей. – Это преследует меня во сне.
– Почему? – заинтригованно спрашивает Клэр.
– Ну, если ты чувствуешь себя загнанной в угол, потому что считаешь, что твое будущее неизменно, представь себе, что чувствую я. Я постоянно сталкиваюсь с ситуациями, которые не могу изменить, хотя я нахожусь прямо в них, просто смотрю.
– Но, Генри, ты ведь изменяешь вещи! В смысле, ты же написал на листке, который я тебе отдам в девяносто первом году, о том ребенке с синдромом Дауна. И список встреч. Если бы у меня не было этого списка, я бы никогда не знала, когда приходить к тебе. Ты все время что то меняешь.
– Я могу заставить работать только те вещи, которые уже случились. Например, я не могу изменить того факта, что ты сейчас сняла туфли, – улыбаюсь я.
– Но почему, – смеется Клэр, – тебя так волнует, сняла я их или нет?
– Не волнует. Но если бы и волновало, это неизменный факт истории вселенной, и я ничего не могу с этим поделать.
Я беру еще один пончик – «Бисмарк», мои любимые; глазурь немного подтаяла на солнце и липнет к пальцам.
Клэр доедает пончик, закатывает штанины джинсов и садится по турецки. Она чешет шею и раздраженно смотрит на меня.
– Теперь ты заставляешь меня думать обо всем. Я чувствую, что каждый раз, когда высмаркиваюсь, совершаю историческое деяние.
– Ну, это так и есть.
– А какая противоположность у детерминизма? – спрашивает она.
– Хаос.
– О. Не думаю, что мне это понравится. А тебе он нравится?
Я откусываю большой кусок пончика и размышляю о хаосе.
– Ну, и да и нет. Хаос дает полную свободу. Но смысла в нем нет. Я хочу иметь свободу действий, но я также хочу, чтобы мои действия имели смысл.
– Но, Генри, ты забываешь о Боге – почему не может быть Бога, который придает вещам смысл? – Говоря это, Клэр убедительно хмурится и смотрит в долину.
Я кидаю последний пончик в рот и медленно жую, чтобы выиграть время. Каждый раз, когда Клэр упоминает Бога, у меня начинают потеть ладони и появляется настойчивое желание спрятаться, убежать или исчезнуть.
– Не знаю, Клэр. Для меня вещи выглядят слишком хаотичными и бессмысленными, чтобы ими управлял Бог.
Клэр обхватывает колени руками.
– Но ты только что сказал, что все кажется спланированным и продуманным.
– Да уж, – говорю я, хватаю Клэр за лодыжки, притягиваю ее ступни себе на колени и держу.
Она смеется и откидывается на локтях. Я чувствую холод ступней Клэр в своих руках; они розовые и очень чистые.
– Хорошо,– говорю я.– Давай посмотрим. Выбор, над которым мы работаем, это вселенная, где прошлое, настоящее и будущее одновременно сосуществуют и все уже случилось; хаос – где все может случиться и ничего нельзя предсказать, потому что мы не можем продумать все варианты; и христианская вселенная, в которой Бог все сделал и все имеет смысл, но у нас все же есть собственный выбор. Так?
– Думаю, да. – Клэр шевелит пальцами ног в моих руках.
– И за что голосуешь?
Клэр молчит. Ее прагматизм и романтические чувства по отношению к Христу и Марии в тринадцать лет почти идеально сбалансированы. Год назад она бы без колебаний выбрала Бога. Через десять лет она будет за детерминизм, а еще через десять лет она будет считать, что вселенная – это случайность, что если Бог существует, Он не слышит наших молитв, что причина и следствие неизбежны и грубы, но бессмысленны. А что потом? Я не знаю. Но прямо сейчас Клэр сидит передо мной на пороге юности с верой в одной руке и растущим скептицизмом в другой, и единственное, что она может попытаться сделать, – это жонглировать ими или стискивать их, пока они не сольются воедино.
Она трясет головой:
– Я не знаю. Я хочу выбрать Бога. Это нормально?
– Конечно, нормально. – Я чувствую себя ослом. – Это то, во что ты веришь.
– Но я не хочу просто верить, я хочу быть правой. Я провожу большими пальцами по сводам стоп Клэр, и она закрывает глаза.
– Ты такая же, как Фома Аквинский, – говорю я.
– Я слышала про него, – отвечает Клэр, как будто говорит о своем давно потерянном любимом дядюшке или о ведущем телепрограммы, которую она смотрела, будучи ребенком.
– Он хотел порядка и смысла, и Бога тоже. Он жил в тринадцатом веке и преподавал в Парижском университете. Аквинский верил и в Аристотеля, и в ангелов.
– Я люблю ангелов, – отвечает Клэр. – Они такие красивые. Я бы хотела иметь крылья, и летать повсюду, и сидеть на облаках.
Ein jeder Engel ist schrecklich.
Клэр вздыхает, и этот тихий вздох как бы говорит: «Я не говорю по немецки, ты что, забыл?»
– «Каждый ангел ужасен»30. Это начало одной из «Дуинских элегий» Рильке. Мы с тобой очень его любим.
– Ты опять за свое! – вздыхает Клэр.
– В смысле?
– Говоришь, какая я буду.
Клэр зарывается мне в колени своими ступнями. Не думая, я кладу ее ступни себе на плечи, но мне это кажется каким то излишне откровенным, и я быстро опять беру ступни в руки и держу их одной рукой в воздухе, а она лежит на спине, невинная, как ангел, волосы нимбом рассыпаны на одеяле вокруг головы. Я щекочу ее пятки. Клэр хихикает и выдирается из моих рук, подпрыгивает и делает колесо на поляне, улыбаясь, как будто хочет, чтобы я встал и поймал ее. Я только ухмыляюсь в ответ, и она возвращается на одеяло и садится рядом со мной.
– Генри?
– Да?
– Ты меняешь меня.
– Я знаю.
Я поворачиваюсь к ней и на секунду забываю, что она маленькая девочка и что все происходит в далеком прошлом. Я вижу свою жену с лицом маленькой девочки, и я не знаю, что сказать этой Клэр, взрослой и молодой, не такой, как другие, этой Клэр, которая знает, что изменяться бывает трудно. Но, кажется, она не ждет ответа. Она прислоняется к моей руке, и я обнимаю ее за плечи.
«Клэр!» – крик отца Клэр разносится над тишиной долины. Клэр подскакивает и хватает туфли с носками.
– Пора обедать, – говорит она, внезапно начав нервничать.
– Хорошо, – говорю я. – Ну, пока.
Машу ей рукой, она улыбается и, пробормотав: «Пока», бежит по дорожке, пропадая из вида. Я какое то время лежу на солнце, размышляя о Боге и читая Дороти Сайерс. Через час или около того я исчезаю, и в память обо мне остаются только одеяло, книга, кофейные чашки и одежда. 2014-07-19 18:44
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © sanaalar.ru
    Образовательные документы для студентов.