.RU
Карта сайта

Эльфрида Елинек Дети мертвых - 15


Пахучий след тянется ближе к транспортному средству, след, помеченный изотопами. Исследуемая, двойняшка Карин Френцель, чей живой, хоть и жуткий, оригинал как раз в это время склонился в обеденном зале над преклонного возраста матерью, заглядывая ей в рот, не застряла ли там в горле кость, которая бы выдала бульдожью хватку этой женщины. Ещё один, последний обзор линий жизни, и вот это безобразие женщины пересекает правую сплошную, которая указывает машине путь. Лишь когда сплошная пропадает, замечаешь, что сбился с пути. Смотри, не попадайся на глаза дорожному смотрителю! – но вот и он недоглядел, пустил её на территорию истории, которая, скорее, пространство истерии.
Пахнет старой побелкой и грязной мочалкой, пропитавшейся кровью. Эту мочалку уже не отстирать. Назойливые, радостные краски рассчитаны на женщин и детей, и вот уже их тела шлёпают по мостовой, пластыри которой милосердно прикрывают собой несколько ран. Каждый встречный получит доступ к женским кризисам, если выставит их на обзор между мушкой и прицелом, – нет, этот пример неподходящий, и тот тоже. Ну и не надо, пуля приглашена для размещения в этом яблочке, в мякоти, чтобы снова выиграть парочку людей; гектолитры крови, стекловидное тело, вымя, тканевая жидкость отовсюду утекают, как их удержать? (О воинах, убитых на войне, ведь никогда не скажут, что они «утекли», они крепились до последнего, и их тела – подобие того же образа!). А женщины? Как они потешно бросаются прикрыть собою маленьких детей, которые ещё жиже, чем они; это не затушевать даже на телевизионной картинке, хоть она и плоская, как тарелка, которую хотят наполнить. Туда можно навалить сколько хочешь еды. История временами тоже женственна, да, у нас, у дам, ведь каждый месяц своя история, которой мы предаёмся, пока способны. Но мы должны себя немного сдерживать плотиной, я считаю. Всякий, кому не лень, может нас выжать, если он зайдёт в цветочный магазин, чтоб навязать своей обожаемой куда большую тягость, или в ювелирный магазин, чтобы навесить ей на шею ещё больший груз.
Дорогой автомобиль, словно ангел, распахивает крылья, но вместе с тем отворачивается и окутывает свой радиатор паром, который поднимается от разогретого мотора. Нечто, ещё меньшее, чем Ничто, плетётся по земле и по гравию, такая штучка, тёртая и битая. Лицо женщины, разглаженное несколькими последовательными чудесами, горит, светильник, готовый задуть любой другой огонёк жизни. Странница без страны скатилась под горку, крошками из кармана заметая следы своих чудовищных удовольствий (она случала в себе все времена мира). Поля и пашни тоже разбежались! Пригнувшись для рывка. Свежей убоине, в стороне от нас, уж больше не придётся переносить чужие взгляды – ну, скажем, компетентных мясников, это мясо и без них натерпелось вдоволь. Теперь оно трихинозно набухло, глаза паразитов повылезли наружу, что-то вспучилось в исправительном доме, набрякло; башмак жизни больше не налезает, мал.
Радио, не переставая, протирает мягким рукавом слегка подогретый салон, сейчас поставим кассету, потому что мы не позволим нам ничего навязывать. Пополнившись нашими любимыми ритмами, наша безутешная оставленность – немногое, что у нас осталось, – кажется ещё заброшенней, когда мы наконец затихаем. Тренированная рука теннисиста тянется к двери, почти непроизвольно. Раздразнённое существо, которое хотело бы попасть внутрь, ещё не попало в поле внимания в зеркале заднего вида, как стартер машины испуганно взвился, и человеческий чурбак в баварском платье, камешек, завёрнутый в нечитаемую записку (на которой давно разнесена по свету тайна плоти, а именно: кому и почему она нравится) без обиняков заброшен внутрь и приземлился на пассажирское сиденье. Так вот что возвышалось над классными ножками с предыдущего вида! Огромное, разглаженное, расплющенное существо, чей возраст стёк в некрасивые резинки трусов и гольфов. Музыка качается маятником, как дворники на лобовом стекле, туда и сюда, чтобы быстро отмерить немного времени, которого потом может не хватить. От этого бесплотного тела некуда деться. Все страсти по отдельности, которые сюда намело, превращают человека, творца, спасителя в бесплотную материю, так что он в принципе сотворит ВСЁ. Оба существа встают друг против друга и безотлагательно приступают к борьбе насекомых. Усики шевелятся, щупальца жужжат, лапки трутся, самочке не поздоровится. Главное, можно выйти из себя, хоть тебя при этом и сотрут, раз уж пришлось прибегнуть к резинке.
Шелковистая сплошная масса волос немедленно опутывает паутиной все двери, запирает лаз. Эта женщина, кажется, снова вернула свой природный цвет волос. Надо же! Это медовый блондин № 3 от l'Oréal, то, что фирма раз и навсегда объявила верхом светлости. Возьмите с собой образец волос, когда отправитесь на поиски своей внешности! Идеальная нить для любой плутницы-сплетницы, и с таким шёлковым занавесом, кроме того, голова хорошо фиксируется на спинке кресла или ею можно с ловкостью шлягера ударить по лобовому стеклу. Разверзшаяся плоть бывшей Карин Френцель, некоторой нет клейма смотрителя, потому что она улизнула от контроля, которому подлежат все убитые, беззвучно опускается на водителя. Водителю нельзя в ходе движения (а гостю в ходе угощения! Иначе потеряет содержание своей жизни!) разговаривать со своим пассажиром, чтобы его боеголовка не отклонилась. Этот водитель оказался зарыт в могиле женских ляжек, из которой он уже не мог выбраться. Ему в лицо как будто хлынула лавина мертвечины. Даже смертоубийство он представлял себе не так ужасно. По его лицу, в которое каменный и вместе с тем мягкий фант этого тела был так внезапно брошен, теперь расходятся круги, тут же затвердевая в плоть. Никто не может их остановить. Туда со шлепками вколачивается икроломный член мужчины. На кроссовки летят клочки трусов, будто когтями растерзанные. Что-то нанизывается на этот гордый инструмент дружбы. Плоть вокруг уже горит, но ещё отчаяннее хватается за что-то неохватное, за клочья грудей, за волан, который он забил в чужое существо. Ловкий удар, обратите внимание! Торс мужчины вздыбился, он просто не может постичь эту женщину. Она положила его на лопатки. Что-то трухлявое падает рядом с известным теннисным шулером (Борисом ему не стать, но он подражает ему. Если образец так знаменит, то что-то перепадёт и имитатору!), занавес, он окутывает его одновременно с облаком женской грибковой вони, которая теперь выдаёт себя ещё беззащитнее: циклон из мягкого полоскания, как оно представлялось нам, когда обхаживало нас, на примере кофты из ангоры («Она новая?» – «Нет, постиранная моющим средством Fewa для шерсти!»). Прозрачность чувств удалена без следа, иначе бы телевидение смотрело на нас, а не мы на телевидение, м-да, мы бы отражались от экрана, не будь наши намерения видны насквозь настолько, что мы не представляем препятствия взгляду, даже схематичного.
Рукавами рубашки, не прибегая к помощи официальных сил, это привидение женщины (пятидесяти с гаком!) вяжет водителя. Рубашка быстро спутывает его руки, чтобы весёлая обелокуренная бестия, которая, судя по её настрою действовать решительно (четырёхцветная инструкция по применению лежит рядом с ним), могла выйти, не подвергая себя опасности. В конце концов, ей и её преступлениям сегодня опять были посвящены все вечерние новости, насколько Карин Френцель могла слышать и видеть. Давайте поклонимся пёсику Лесси, который укрощает своей палочкой ревущие феновые волны, и цыц! На место! Эта волшебная палочка давно в такой глубокой заморозке, что затвердела так же, как свёрнутая в несколько раз газетка, которую мы подкладываем под ножки мебели, чтобы она не шаталась, а более ручных, но невоспитанных животных наказываем ею за то, что где попало писают. Ужасно, что приходится такое говорить, но это не означает презрения человека и его бесспорных способностей (хоть этот человек меня всегда презирает: я не считаюсь равной с тем, кому уже давно всё равно), если всю жизнь стараешься держаться от таких ужасов на расстоянии вытянутого рукава. Ведь ужас достигает в длину двадцати сантиметров, а в некоторых случаях вытягивается ещё длиннее. Так что мы добиваемся ещё и воздушного зазора между нами и этой всклокоченной дубиной, у которой листва растёт не с того конца. В сказанном сказывается нейтральное положение, это не поношение системы, в которой духовные по случаю конца света бросают свои души, которые до сих пор служили им платьем. А наши целиком погружены в коллекцию платьев Caritas, которой мы, мои дамы, обычно загораемся в сторону юга, откуда благородные общественные круги потом вывозят самолётами спасательной авиации, а все прочие могут, самое большее, ковыряться в своих рекламных листках. Которые потом сами же и сметут в кучку. Полноценных людей из нас, женщин, делают платья, ибо в них и нас окинут взглядом: теннисный костюм одной разношенной фирмы, по крайней мере на мужчине, просто в отпаде.
Мертвечиной, порождённой женскими болезнями и вонью лона, с которыми она была погребена, тихо капая в гроб (а вы не знали, что матка противостоит разложению дольше всего, до полутора лет?), всё ещё гордо несёт, как печать качества, гремя, как осколками костей, через окна в машину. Приманка на лису. Звери любят скрещиваться и всякий раз ужасно радуются этому. Из этого биоспирта, трупной мази дикого сорта больше уже никаким искусством не приготовишь тело для страсти; и никакая походная плитка не смогла бы сварганить пригодную к употреблению еду из суповых пакетиков от разных производителей, порождённых телевидением и бурно сменяющих друг друга, буквально переливаясь через край.
Захлопнулась дверь перед носом рычага неуправляемости мужчины, который столько раз упражнялся в освобождении этого рычага, сколько австр. епископская конференция упражнялась с живыми людьми, смотрящими на неё с ожиданием. Он гневно встаёт на дыбы, рычаг, топочет в манеже, вскидывает огненную голову, ищет обруч, затянутый бумагой, через который он намеревался прыгнуть. Но сегодня его освободили от забот, легко, как вынимают из свежей упаковки прокладки на ночь. Будничное движение, если уж непременно хочется подвигаться. На зубах скрипит второй голос, он вырывается из твёрдого модного рта, цвет помады которого не хочет подходить к женщине такого возраста. Почему только молодые могут стать спутницами? Свобода выбора, в конце концов, касается нас всех! Для этого есть каталоги, в которых люди, красиво разукрашенные, посвящаются скорейшему поеданию, достаточно показать пальцем в сторону Адама (женское выпускает существа на свет, а мужское формирует, я имела в виду, оформляет разрешение на выпуск), не надо специально раздеваться. Сравнение, наверное, ввергло вас в неуверенность! И вас тоже! На самом деле вонючее мясо окружает (состав кампилобактерий примерно такой: миндалины 24,66 %, желчь 2,66 %, фекалии 61,33 %, и всё это мы ели!) человека, как вторая кожа, изнутри и снаружи, и в этом ресторане он больше не может осмотреться, что хочет съесть он, а что хочет обглодать его, потому что он пока не может себе это купить. Дадим ему возможность осилить это!
Автопилот кричит. Его видимый мир словно затянут огнём, столько чужого мяса он действительно никогда вокруг себя не чувствовал! Поменьше было бы лучше. Дефекты фигуры можно описать и с большего расстояния. Это трухлявое, гнилое, поражённое зоонозом мясо полагается немедленно отбить от себя – как гора альпиниста, потому что и горе иногда хочется пойти поспать. И этому человеку никогда не продвинуться вперёд. Слишком долго длится это восхождение. Этот человек стал как будто одеянием женщины, но нет, наоборот, из этого получится «испанский сапог»: женщина стала облачением мужчины, поскольку её контаминированная, гноящаяся, прелая масса стиснула его, как его личная климатическая катастрофа. На этого мужчину обрушилось обрушение берега, мясной метеорит, першинг, заряд пестициллина, который, очищая и дезинфицируя каждый дом, помеченный в телевизоре, въезжает в него по воздуховодной шахте р истребляет несколько процентов иракцев и ирокезок, с криками ворвавшихся на спинах лошадей, всё одно и то же, новости и главный фильм, их нет, как будто они были, как будто нас здесь не бывало никогда. Опасно ядовитый, удушающий затёртый солод стекает вниз по мускулам мужчины. Он был когда-то у матери один-одинаковый, но, как и все материальные люди, он не мог ни осознать это, ни впитать, да он и не старался. Зато он сделал на своей душе много зарубок. Ему уже никогда не выйти со своим членом сухим. Он громко вскрикивает от ужаса и издаёт кал на анализ. Его маленький мир с откидными сиденьями в качестве дополнительного оборудования сгорит огнём, в конце концов это его изначальное знание, незнание отца, который возникновение мира проводит как его уничтожение. Секретанк – это секретный танк, который не позволяет ему видеть женское, даже если оно перед ним стоит и объявляет ему цифры выигрыша в лотто, смотровая щель такая узкая, ну просто дырочка. У незнакомца отнимается дыхание, причиной этого процесса не могла быть мать, ведь она его, напротив, отдала, это животворящее дуновение духа, в доме престарелых (ах, Мерседес! Ну, хотя бы первые атомные бомбы носили мужские имена, хоть и совсем маленькие), испустала; а сколько было радости, когда ребёнок в первый раз поехал на своём трёхколёсном велосипеде! Тело растекается, как мороженое, которое не донесли до морозилки. Другим, чужим, доверено техническое обслуживание нашей машины, и мы за это хорошо платим. Они подступают ближе и проверяют, сколько масла или воздуха в нём содержится. В наших транспортных средствах течёт анти-кровь, сок их мускулов, который влечёт их вперёд, не давая отёков, бензин, сок без малейшей натяжки – вспыхивает искра зажигания, и никому от этого не страшно, а вот гляди ж ты, лежат на обочине дороги в своей крови плоды, а мы проходим мимо.
Да возможно ли? Этот отец вечно лезет в грязное женское бельё, хотя это могла бы сделать и стиральная машина. Его петух на рассвете трижды прокукарекает и вываливает мясо, которое ещё не приобрело твёрдые очертания, даже ему в угоду, оно просто не успело. Эта женщина скоро пересохнет – к счастью, зародыши к этому чувствительны. Я бы лично не понадеялась на это, соков ещё хватит. Да, судье на поле даже не верится: хотя здесь водитель, приколовший свою веру к стеклу (Не оборачивайтесь, это я! Клянусь, так и написано), тоже падает жертвой ужасного привидения, а сам до последнего мгновения колет своим древком слабое мясо, как его учили на курсах метания копья. Не всё вставать его собственному мясу и крови, он хочет этого же добиться и от женщины; он бы ей внушил, что он един бог и что кроме него другого не существует. Наученный такой сóфии, он снова познает Высшее: бога Авраама, Исаака и Иакова, но ведь имя бога я ни вам, ни ему пока не открыла. Есть более срочные дела: отварить эту женщину порциями или приготовить сырой. Но Когда такие, как он, нас уколют, мы не кровоточим. Наши кровотечения так и так всегда не вовремя, и если мы с ними завязываем, то, к сожалению, не всегда лишь дамскими бинтами.
Поскольку музыка после короткой борьбы сдалась держателю транспортного средства, он страстно дирижирует, вскидывая свои кости (пожалуйста, не забудьте потом всё привести в порядок!). Женская материя, наполняющая внутренность машины, развилась в густовласую, махровую стихию, которая между тем уже опутала весь автомобиль. Клубок перепутанных клеток и несколько неказистых линий, которые открываются на женщине для местного сообщения и, нагруженные огнём этого мужчины, срочно отъезжают на Лилипут, не делая вид, будто человек есть что-то особенное в природе. Дым коромыслом, поскольку фокус непростой, но штучный товар женщина (её можно заказать даже по каталогу рассылки из самых удалённых уголков, причём с правом возврата и обмена!) в два счёта перемалывается штамповочной машиной между филейными частями. С высоты одной австр. теннисной площадки, которая, поскольку стемнело, была перемещена в автомобиль, причесал бравый паренёк, и он чешет прямо сквозь создание, добытое в качестве партнёрши, добиваясь победы в первом сете. Его тело, Иисус, спущено сверху, конь скачет, слегка взмыленный, и, как вода по трубке, проходит сквозь это воплощение идеала женщины насквозь, которое просто всюду – как вверху, так и внизу, как справа, так и слева. Он и его семя! Он знай себе поливает, не получив от этой женщины никакого впечатления, своё тело он получил свыше, и теперь он снят с крестца. Конечно, теперь я это ясно вижу, поднимается что-то, создание, логично, Логоса: первооснова, почва, которую этот кобель достаточно долго бесплодно удобрял своими любимыми шариками. Почти ни одного из них он не взял, и его терпеливое, его врождённое, его прожжённое существо теперь обернулось против отца и в равной мере против матери. Этот отросток на нижнем конце человека всё ещё мощно изливается, одна рука ему в этом помогает, она его выжимает до тех пор, пока оттуда не вытекает лишь тёмная вода, крохотный задний двор с игровой площадкой для рыб. Вы, милые читательницы и читатели, получили здесь странное письмо. Пока вы его разгадываете, из костемёта уже брызнули сладкие капли. К сожалению, от них делаются либо толстыми, либо квёлыми, либо тяжёлыми. Бесформенная телесная затычка, которая пока не заслужила женского имени, – да, ВОТ ЭТА, с мультивитаминами! – пухлая, в белой кружевной блузке и смешных белых гольфах (передничек она тоже повязала, прикрыв им серёдку или то место, где на этом мясистом изделии была задумана серёдка, срамной уголок, который не скрывает ничего, кроме Ничего и спутанных кудряшек), эта приманка, которая разложила сама себя, теперь заглатывает окаменевшего от долготерпения зверя, который, собственно, её, пробку блаженства, и должен был сожрать, а потом презрительно выплюнуть. Теперь этот страстный спортсмен-любитель и впрямь сбросил с себя всю упаковку и весь растворился в женщине! Женщины всегда были его стихией, в которой он плавал, помахивая хвостом. В этом тёплом, парном и воняющем кишками влаговище, это липшее, но спасибо, мы принимаем сладкое, выдавив из тюбика радио музыку в качестве единственной атмосферы. Она оживляет «место» (так можно, перефразируя, описать бога, который лишь взирает на бездейственного). Небо и земля, должно быть, в хороших отношениях между собой, иначебы одно другому не уступало место добровольно и мы бы поскользнулись, если бы хотели пройти этот путь до конца.
Мужчина – это смертельный патруль женщины, однако женщина – смертельный штраф мужчины. В момент смерти женщина отнимает у мужчины своё тело, и тогда ему некуда деться со своим. Мама! Наконец-то она может сотворить из этого своё лучшее, страшносудное блюдо. Ведь она творила из этого жизнь, тогда как мужчина только рыскал по округе. Теперь она мстит за себя и склоняется к коляске, в которой покашливает дряхлый мертвец и глотает воду, но даже вода предпочитает перемещаться воздушными путями и нечаянно перекрывает дыхательные. Этот светофор опять не работает, а водитель сам не знает, как выйти из положения: ведь живёшь действительно только раз, чего вы я о нас никогда не подумала. Его детород должен быть устранён. Но если он зачинает меня, то пусть остаётся.
Мои домашние обстоятельства вынуждают меня хотя бы раз сказать правду: будто мотыгой, косилкой или электр. ножницами прошлись по этому отдыхающему, который лежит сейчас перед нами в своей машине, широко раскрыв глаза, целиком вырванный (антикосмическая, антикосметическая принципиальная позиция, которая выступает скорее за аскезу, чем за подчёркнутый либертинизм!), и брюки, трусы, которые он ещё пытался снять добровольно, висят, растрёпанные, у него на щиколотках. Верхняя часть туловища вместе с руками связана остатками рубашки, весь перед обнажён, как будто для того, чтобы к нему сразу же можно было приладить аппаратуру реанимации или спасения. Может быть, его детородный орган, вырванный с корнем, пытался договориться с отцом-исповедником на разумных основаниях. Тщетно. Человеческая масса протискивается вперёд, пока не лопнет мера; она сама себя то и дело выводит из строя, как только сталкивается с другим континентом, скопившим в себе достаточно сил. Ведь кто-то или что-то всё же есть на свете, если мы тоскуем по нему? Но оно исчезает у нас из-под носа. Мы тоже исчезнем. Ведь уже куплен новый каталог, и мы уже тоскуем по чему-то совсем другому. По месту, на котором могли бы спастись хотя бы звёзды, я надеюсь. Чтобы пустые глазницы даже перед лицом смерти могли эскортировать свитой каждое их движение. Камеры всё это запечатлеют. Из кровавого компоста лобковых волос исчез червяк, который там так долго копался под нашим щёлкающим наблюдением, мои дамы. Может, он разоблачил себя в том качестве, каким хотел обладать, зародыш, основа всего, что в природе хочет расти дальше и направляется к гибели. Родовой орган – это растение, которое постоянно отрывается от своего собственного корня. Тут всё ждёт новостройки, внутри которой, уж пожалуйста, должен жить эротический момент ещё до того, как мы въедем туда сами, чтобы мы могли прийти в бесконечное вращательное движение. Пока однажды с нас не сорвётся весь туман чувств, под принуждением центробежной силы, вот именно: бежать, скорее бежать прочь от других, пока не поздно! Сейчас мотор сдох, его батарея села, потому что фары оставались включёнными. Человека так и гонит к злому, пока он не завяжется узлом.
Вывалив язык, причуиваясь и приглядываясь, носом к земле трусит существо в клочьях баварского платья, то есть в чём-то вроде абажура, обтянутого человечьей кожей, такой же носит – правда, больше и красивее – госпожа Кэролайн Райбер, под спудом которого и сегодня вечером, в двадцать часов пятнадцать минут, затеплится слабый, слегка тлетворный могильный светильник. Фигурка спешит по холодеющему к ночи доролсному покрытию. Оставляет множество следов, секрецию, которую она, со свойственным ей прилежанием, так же оставляла при мытье посуды и у плиты. Пышущий жаром костёр из костей. Собаки брешут, существо отбрёхивается. Несколько кусков мяса она сунула в карман передника, на память из времён, когда она следовала правилам месячных и из окон её тела выпадала неделя, а потом забиралась обратно. Садясь в машину, мы очень осторожны: очищаем обувь от грязи, защищаем пол резиной, прежде чем дать газу и ринуться в гору. О, горный мир велик: гостиница далеко позади, да мы и съехали с неё. Иисус Христос, верховный местный, висит на стене. На его полуобнажённом теле, в отличие от бога, голая – суть, короче: суть раскрыта, окровавленные клочья набедренной повязки элегантно откинуты, чтобы чужой мог поспорить с отцом из-за прикида (ангел небесный, скорбящие мёртвые, яростный чёрт, женщины, привязанные к деревьям и удушенные собственными колготками, потому что не впустили этих демонов в новейший ресторан. Я лично думаю, что виноваты были их старомодные брюки морковного цвета), ведь что для отцов было верхом достижения, то для нас предел падения. Почему это бог носил такую короткую юбку! Снять немедленно! Тут приходит Мария и суёт нос не в своё бельё, не в свою чавкающую, живоглотную машину, на которую наехал Папа Римский (потому он всё ещё в дороге!). В такой жалкой эрзац-одежонке приблизиться к женщине, чтобы потом держать её только за сестру и даже не подержаться за неё – ну уж нет. Мы должны держать марку, то есть носить фирму. И она должна быть отчётливо видна на наших пиджаках и джинсах, если мы хотим оторваться, иначе мы в пролёте.
1 ... 11 12 13 14 15 16 17 18 ... 28 2014-07-19 18:44
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © sanaalar.ru
    Образовательные документы для студентов.