.RU
Карта сайта

Джо Хилл Коробка в форме сердца Джо Хилл - 18


Ее серо голубые глаза расширились – она впадала в транс. Один долгий свистящий выдох сменялся другим.
– У тебя получится, – внушал ей Крэддок. – Я знаю, у тебя получится. Ради Риз ты сделаешь все, что будет нужно.
Джессика отвечала:
– Я попробую. Но ты должен сказать мне, что делать. Говори. Я не могу думать.
– Это ничего. Я буду думать за нас обоих, – успокоил ее Крэддок. – Тебе ничего не нужно делать. Просто пойди и набери ванну.
– Да. Хорошо.
Джессика снова стала подниматься на ноги, но Крэддок не отпустил ее. – А потом спустись и принеси мой маятник. Пригодится, чтобы резать вены.
После этого он разжал пальцы. Джессика так подскочила, что не устояла на ногах, оперлась рукой о стену и замерла, глядя на отчима изумленными глазами. Потом медленно повернулась, как во сне, открыла дверь слева от себя и вошла в отделанную белым кафелем ванную.
Крэддок оставался на полу до тех пор, пока не послышался звук бегущей воды. Только потом он нашел в себе силы подняться на ноги и встал рядом с Джудом, буквально плечом к плечу.
– Ах ты, старый ублюдок, – пробормотал Джуд.
Мир в мыльном пузыре заколыхался и исказился. Джуд стиснул зубы и вернул ему прежнюю форму.
Губы Крэддока, тонкие и бледные, растянулись в горькую отвратительную гримасу. Он двинулся к комнате Анны медленно, слегка покачиваясь – падение не прошло для него бесследно. Он открыл дверь. Джуд последовал за ним.
В спальне Анны было два окна. Оба они выходили не на ту сторону, где недавно село солнце, а на восток. Там уже настала ночь, погружающая комнату в синие тени. Анна сидела на самом краю кровати, между ее кроссовок валялся стакан. На одеяле лежала раскрытая сумка, откуда выглядывало наспех собранное белье и рукав красного свитера. Улыбающееся лицо Анны ничего не выражало, кисти рук лежали на коленях, остекленевшие глаза уставились в невозможно далекую точку. Светлый конверт с фотографией Риз – доказательство – выпал из разжатых пальцев, забытый и ненужный. Смотреть на Анну было больно. Джуд сел на кровать рядом с ней. Под его весом скрипнули пружины, но никто ничего не заметил – ни Анна, ни Крэддок. Левой ладонью Джуд накрыл правую руку Анны и заметил, что его рана снова кровоточит. Когда это началось? Теперь он едва мог шевельнуть левой рукой, такой она стала тяжелой и болезненной. Грязные мокрые бинты съехали и почти сваливались.
Крэддок остановился напротив младшей приемной дочери, склонился над ней с задумчивым видом.
– Анна? Ты слышишь меня? Слышишь мой голос? Та продолжала улыбаться и ответила не сразу. Она моргнула и переспросила:
– Что? Ты что то сказал, папа? Я слушала Джуда. По радио. Это моя любимая песня.
Крэддок сжал губы так, что они побелели.
– Опять он, – сказал старик, будто выплюнул.
Взяв конверт за уголок, он осторожно поднял его с колен Анны.
С конвертом в руке Крэддок выпрямился и повернулся к окну, чтобы опустить шторы.
– Я люблю тебя, Флорида, – сказал Джуд.
От его слов спальня закачалась, мыльный пузырь угрожающе раздулся, готовый лопнуть, потом снова уменьшился в размере.
– И я люблю тебя, Джуд, – тихо ответила Анна.
Крэддок стоял к ней спиной. Он услышал эти слова, вздрогнул и обернулся, недоумевая, с кем говорит дочь. Потом злобно сощурился и сказал:
– Скоро вы снова будете вместе. Ты этого хотела? Папочка поможет тебе. Папочка отправит вас навстречу друг другу так быстро, как только сможет.
– Будь ты проклят! – выпалил Джуд.
На этот раз комната так набухла и растянулась, что, как Джуд ни старался сосредоточиться на «фамп фамп фамп», вернуть прежнее состояние он не сумел. Стены навалились на него, потом отступили, будто простыни, сохнущие на ветру.
В спальне вдруг стало тепло и душно, запахло бензином и псиной. За спиной у Джуда раздался жалобный визг, и он обернулся к Ангусу, лежавшему там, где только что была сумка Анны. Пес дышал с трудом, его глаза пожелтели и заплыли. Из согнутой лапы торчал острый красный обломок кости.
Джуд оглянулся на Анну – теперь это была Мэрибет. С грязным напряженным лицом она сидела на кровати около Джуда.
Крэддок опустил одну штору, и в спальне стало темнее. Во втором окне Джуд видел зеленые газоны, бегущие вдоль трассы, пальмы, мусор в траве, знак ограничения скорости. В ушах у него не смолкало ровное «фамп фамп фамп». Кондиционер трещал, жужжал, опять трещал. Джуд удивился: почему он до сих пор слышит кондиционер Крэддока? Комната старика находилась в другом конце коридора. Вдруг что то застучало, как метроном. А, это Мэрибет включила указатель поворота.
Крэддок перешел ко второму окну, и Джуд больше не видел трассу. Вторая штора опустилась и погрузила спальню Анны во мрак. Наконец то настала ночь.
Джуд посмотрел на Мэрибет, на ее плотно сжатые челюсти, на левую руку, держащую руль. На торпеде мигала лампочка поворотника, и он открыл рот, чтобы сказать что то… он не знал что… что то вроде…
– Что ты делаешь? – Джуд не узнал свой голос: какое то хриплое карканье. Мэрибет собиралась съезжать с трассы, она уже перестроилась и почти подъехала к повороту. – Это не тот выезд.
– Я тебя уже пять минут трясу, не могу добудиться. Думала, ты в коме. А здесь как раз больница.
– Поезжай прямо. Я проснулся.
В последний момент она успела вывернуть обратно на шоссе, сзади раздались негодующие гудки.
– Как дела, Ангус? – спросил Джуд, оборачиваясь назад.
Он протянул руку и прикоснулся к лапе, и на миг взгляд Ангуса стал осмысленным. Его челюсти шевельнулись. Из пасти вывалился язык и мазнул по пальцам Джуда.
– Хороший мальчик, – шепнул Джуд. – Хороший мальчик.
Чуть погодя он повернулся обратно, уселся в кресле поудобнее. У куклы носка на его правой руке появилось красное лицо. Джуду срочно требовалось заглушить боль, и он подумал, что найдет что нибудь подходящее на радио: «Скинирд»42 или на худой конец «Блэк краус»43. Он включил приемник и прошелся по каналам: эфирные шумы, потом пульсация кодированной военной трансмиссии и, наконец, Хэнк Уильямс Третий, или просто Хэнк Уильямс44. Джуд сомневался, поскольку прием был слишком слабый, а потом…
Потом он нашел станцию с очень чистым приемом: Крэддок.
– Никогда бы не подумал, что у тебя такой запас прочности. – Дружелюбный и близкий голос шел из динамиков, встроенных в дверцы автомобиля. – Не сдаешься, и все тут. Обычно мне это нравится. Но наше с тобой дело – далеко не обычное, ты понимаешь. – Крэддок рассмеялся. – Да, люблю прокатиться после обеда с опущенным окошком. Садишься в машину и едешь. Неважно куда. Подойдет любой пункт назначения. Знаешь, многие люди думают, будто они не знают слова «сдаюсь», но они ошибаются. Большинство, если им правильно внушить, на глубоком уровне, да помочь не много соответствующим препаратом, если ввести их в состояние полного транса и сказать, что они горят заживо, – знаешь, как они поступят? Они будут орать и просить воды, пока не охрипнут. Они все сделают, лишь бы потушить этот огонь. Все, что угодно. Такова человеческая природа. Но есть люди – в основном дети и психи, – на которых не действуют доводы рассудка, даже в трансе. Анна была и ребенком, и сумасшедшей, упокой Господь ее душу. Я пытался заставить свою дочь забыть о том, что ее огорчало. Она была хорошей девочкой. Я страдал, глядя, как она терзала себя – даже когда она терзала себя из за тебя. Но заставить ее забыть все, чтобы она начала жизнь с чистого листа, я не мог, хотя тогда она бы избавилась от боли. Некоторым нравится страдать. Неудивительно, что она полюбила тебя. Ты точно такой же. Я хотел быстро покончить с тобой, но ты уперся и предпочел растянуть это на неделю. Не понимаю зачем. Наверное, ты и сам не понимаешь. Ведь тебе тоже ясно: когда пес у тебя за спиной сдохнет, сдохнешь и ты. И это будет не легкая смерть, как могла бы быть. Три дня ты жил собачьей жизнью и подохнешь теперь как собака, а вместе с тобой – и твоя двухдолларовая сучка…
Мэрибет выключила радио. Оно тут же включилось снова.
– …ты решил, что можно настроить мою девочку против меня, и не придется отвечать за…
Джуд поднял ногу и вдавил каблук черного ботинка в приборную панель. Голос Крэддока потерялся в треске пластика и оглушительном взрыве нижних частот. Джуд еще раз пнул радиоприемник, окончательно загубив панель. Все смолкло.
– Помнишь, я говорил тебе, что призрак пришел к нам не для того, чтобы разговаривать? – спросил Джуд у Мэрибет. – Беру свои слова обратно. В последнее время мне кажется, что он только болтовней и занимается.
Мэрибет не ответила. Через полчаса Джуд велел ей свернуть на следующем выезде с трассы. Они оказались на двухполосном шоссе, по обеим сторонам которого рос южный, почти тропический лес. Он подступал так близко к проезжей части, что местами ветви образовывали сплошной шатер над дорогой. «Мустанг» миновал закусочную, закрытую уже тогда, когда Джуд был ребенком. Над дорогой вырос гигантский экран кинотеатра под открытым небом. Сквозь дыры на экране проглядывало небо. Показывали медленно плывущие клубы грязно серого дыма. Машина катилась дальше – мимо мотеля, давно заброшенного и погребенного под наступающими джунглями, мимо заправочной станции (пока она была единственным работающим предприятием на этом шоссе). Перед заправкой сидели два загорелых толстяка и смотрели на дорогу. Они не улыбнулись, не помахали рукой и вообще никак не показали, что видят проезжающий «мустанг». Один из них нагнулся и сплюнул в придорожную пыль.
Джуд сказал Джорджии, что надо повернуть налево, и дальше их путь пролегал через невысокие холмы. Вечернее освещение было странным – все окрасилось в тусклый красноватый цвет, ядовитый и какой то предштормовой. Тот же цвет Джуд видел, закрывая глаза. Это цвет головной боли. До заката было еще далеко, но казалось, что уже темнеет. На западе толпились тучи с темными грозными животами. Ветер стегал макушки пальм и раскачивал бороды испанского мха, свисающие с низких дубовых сучьев.
– Здесь, – объявил Джуд.
Мэрибет заехала на длинную подъездную грунтовую дорогу. Ветер усиливался. Он задул резкими порывами и бросил на лобовое стекло горсть тяжелых дождевых капель. Они отбили яростную дробь, и Джуд стал ждать продолжения, но его не последовало.

Дом стоял на вершине полого холма. Джуд не был здесь более трех десятков лет и вплоть до этого момента не осознавал, как сильно его загородный особняк в Нью Йорке похож на дом его детства. Сначала ему почудилось, будто он совершил прыжок в будущее на десять лет и оказался перед своим нью йоркским домом – теперь запущенным и пустующим, оставленным медленно умирать в одиночестве. Огромное старое здание было серого мышиного цвета, крытое черным гонтом. Куски кровли кое где завернуло ветром, а где то и вовсе унесло. Когда они подъехали совсем близко, Джуд увидел, как очередной порыв подхватил черный квадратный лист, оторвал от крыши и понес в небо.
С одной стороны дома стоял покосившийся курятник. Его сетчатая дверь распахнулась на ветру и с громким стуком – как выстрел – захлопнулась. В окне первого этажа было выбито стекло, на его месте трепетал полупрозрачный пластик.
Грунтовка, ведущая к дому, заканчивалась петлей. Мэрибет описала круг, и «мустанг» остановился, направив фары в ту сторону, откуда приехал. Мэрибет и Джуд еще смотрели на дорогу, когда там появился грузовик Крэддока.
– О господи, – произнесла Мэрибет.
Она выскочила из «мустанга» и пошла вокруг машины к дверце Джуда.
Светлый грузовик притормозил у подножия склона, потом покатился вверх, к дому. Мэрибет распахнула дверцу, и Джуд чуть не выпал из автомобиля. Она потянула его за руку.
– Вставай. Пойдем в дом.
– Ангус… – пробормотал он, оглядываясь на собаку. Голова Ангуса лежала на передних лапах. Пес устало смотрел на Джуда покрасневшими влажными глазами.
– Он умер.
– Нет, – не поверил Джуд. Она ошибалась. – Как ты, малыш?
Ангус не отводил от него скорбного взгляда и не двигался. В салон ворвался ветер, завертел и сбросил с сиденья пустой бумажный стаканчик, взъерошил Ангуса против шерсти. Пес не возражал.
Казалось абсолютно невозможным, чтобы Ангус вот так тихо умер, без предупреждения и без шума. Несколько минут назад он был жив, Джуд знал это. Он стоял в грязи рядом с «мустангом», уверенный, что если подождать еще немного, то Ангус шевельнется, вытянет лапы и поднимет голову. Но Джуда куда то тянула Мэрибет. У него не осталось сил сопротивляться, и пришлось идти за ней, чтобы не упасть.
За несколько шагов до крыльца Джуд рухнул на колени. Он не знал почему. Одну руку он закинул на плечи Мэрибет, другой обхватил ее за талию, и она со стоном, стиснув зубы, подняла его на ноги. Тем временем к дому подъехал пикап призрака. Джуд слышал, как за спиной шуршат по гравию шины.
– Привет, парень! – окликнул его Крэддок через опущенное водительское окошко.
У двери в дом Джуд и Мэрибет остановились и оглянулись назад.
Грузовичок стоял возле «мустанга», двигатель тихо урчал на холостом ходу. За рулем сидел Крэддок – как всегда, в своем тесном черном костюме с серебряными пуговицами, высунув левую руку в окно. Лицо его скрывали сгущающиеся сумерки.
– Это твой дом? – спросил Крэддок и рассмеялся. – И как только ты решился уехать отсюда? – Снова ядовитый смех.
Из руки мертвеца, высунутой в окно, выпал полумесяц. Он повис на поблескивающей цепочке, медленно раскачиваясь.
– Ты перережешь ей глотку. И она будет рада – рада, что все закончится. Не стоило тебе связываться с молоденькими девочками, Джуд.
Джуд взялся за дверную ручку, и Мэрибет в тот же миг нажала на дверь плечом. Они ввалились в темноту прихожей. Мэрибет ногой закрыла дверь. Джуд украдкой выглянул в окошко у двери: пикапа на улице не было, только «мустанг». И опять Мэрибет схватила его за плечи и развернула, заставляя двигаться.
Они пошли по коридору бок о бок, поддерживая друг друга. Мэрибет задела бедром какой то столик и опрокинула его, столик со стуком повалился на пол вместе со стоявшим на нем телефоном. Телефонная трубка соскочила с рычагов и отлетела в сторону.
Коридор заканчивался дверью в кухню. Оттуда пробивался свет. Это был единственный источник света в доме, попавшийся им на пути. Снаружи все окна казались темными, а внутри Джуд и Мэрибет двигались в полумраке. Черным провалом зияла лестница на второй этаж.
Из кухни вышла пожилая женщина в очках, с белыми кудряшками, в блузке из ткани в цветочек. Синие удивленные глаза, увеличенные линзами, казались комически огромными. Джуд узнал Арлин Уэйд с первого взгляда, хотя уже не помнил, когда видел ее в последний раз. В любом случае, тогда выглядела она точно так же, как сейчас: сухопарая, вечно как будто напуганная, старая.
– Кто тут? – раздался ее голос. Правой рукой она взялась за крестик, висящий у нее на шее. Когда Джуд и Мэрибет приблизились, она отступила, чтобы дать им пройти. – Бог мой, Джастин! Во имя Иосифа и Марии, что с тобой случилось?
Кухня была желтой. Желтый линолеум, желтая плитка на стенах, занавески в желтую и белую клетку, тарелки с рисунком из желтых маргариток в сушилке над раковиной. Глядя на эту желтизну, Джуд припомнил песню группы «Колдплэй» – несколько лет назад она была настоящим хитом. В ней пелось как раз о том, что все вокруг желтое.
Учитывая то, как дом выглядел снаружи, было очень странно найти в нем такую веселую и уютную кухню. В детстве на кухне никогда не бывало уютно. Мать Джуда проводила здесь почти все свое время: чистила картошку, мыла бобы, в каком то ступоре смотрела дневные телепередачи.
Ее онемение, эмоциональное истощение лишали кухню цвета и превращали ее в такое место, где хотелось говорить очень тихо, а лучше – вообще молчать. В те годы это было унылое помещение, где беготня и крики так же неуместны, как в похоронном бюро.
Однако мать умерла тридцать лет назад, и теперь здесь распоряжалась Арлин Уэйд. Она жила в доме уже больше года и, когда не спала, почти всегда находилась именно здесь. Она согрела кухню своим присутствием, каждодневными хлопотами, разговорами по телефону с подругами, пирогами для родственников, заботами об умирающем старике. Кухня стала даже слишком уютной. От ее тепла у Джуда закружилась голова, вдруг стало душно.
Мэрибет повела его к кухонному столу. Он почувствовал, как в правый бицепс впился костяной коготь. Это Арлин взяла его за руку, и он удивился силе ее пальцев.
– У тебя носок на руку надет, – констатировала она.
– Ему оторвало палец, – пояснила Мэрибет.
– Тогда что вы тут делаете? – спросила Арлин. – Нужно везти его в больницу.
Джуд упал на стул. Удивительно, но ему все еще казалось, что он двигается. Перед глазами медленно проплывали стены кухни, стул скользил вперед, как на карусели в парке аттракционов: «Необыкновенное путешествие мистера Джуда». Рядом села Мэрибет, толкнув коленями его ногу. Она дрожала. Лицо блестело от пота, волосы разметались в беспорядке, спутались и неопрятными прядями прилипли к щекам, вискам, шее.
– А где собаки? – спросила Мэрибет.
Арлин, пристально щурясь в сползшие на нос очки, начала разматывать носок, стягивающий запястье Джуда. Если вопрос и показался ей странным или неуместным, виду она не подала, сосредоточившись на своем занятии.
– Мой пес – вон там, – ответила она, кивнув головой в угол кухни. – И как вы уже заметили, он ревниво меня охраняет. Очень бойкий старичок. С ним лучше не ссориться.
Джуд и Мэрибет посмотрели в угол. На подушке в плетеной корзине сидел толстый старый ротвейлер. Корзинка была ему маловата, и с одного края торчал розовый лысый собачий зад. Пес приподнял морду, посмотрел на гостей слезящимися больными глазами, потом снова положил голову на лапы и тихо вздохнул.
– Тебе, случайно, не собака палец откусила, а, Джуд? – спросила Арлин. – Ты поссорился с каким нибудь псом?
– А где отцовские овчарки? – спросил он вместо ответа.
– Он уже давно не в состоянии держать собак. Клинтона и Разера я отдала соседям. – Она сняла носок и охнула при виде того, что раньше было повязкой. Бинты насквозь пропитались кровью. – Ты что, соревнуешься с отцом, кто быстрее помрет? – Не снимая бинтов, Арлин положила кисть Джуда на стол, чтобы внимательно осмотреть ее. Потом заметила, что у него забинтована и левая рука. – На той руке тоже не все части целы?
– Нет. Там просто глубокий порез.
– Я вызову «скорую помощь», – заявила Арлин и сняла трубку с настенного аппарата. Трубка громко и часто запищала, и Арлин тут же положила ее обратно на рычаг. – Вы скинули трубку с рычага на телефоне в прихожей, – обвинительным тоном произнесла она и удалилась, чтобы исправить содеянное гостями.
Мэрибет смотрела на руку Джуда. Он приподнял кисть – на столе остался кровавый отпечаток – и медленно опустил ее обратно.
– Зря мы сюда приехали, – сказала она.
– Все равно деваться больше некуда.
Она повернула голову и посмотрела на толстого ротвейлера Арлин.
– Скажи мне, что он сумеет нам помочь.
– Ладно. Он сумеет нам помочь.
– Правда?
– Нет.
Мэрибет устремила на Джуда вопросительный взгляд.
– Извини, – сказал он. – Возможно, насчет собак я ошибся. Дело в том, что годится не любая собака, а только моя. Ты когда нибудь слышала о том, что у каждой ведьмы есть черный кот? Ангус и Бон были моими черными котами. Их никто не заменит.
– Когда ты понял это?
– Четыре дня назад.
– А почему не сказал мне?
– Надеялся, что истеку кровью до того, как Ангус… так поступит. Тогда бы у тебя все прошло. Призрак оставил бы тебя в покое, поскольку его задача была бы выполнена. Если бы голова моя работала получше, я не стал бы так тщательно перевязывать руку.
– Думаешь, все будет в порядке, если ты умрешь у меня на руках? Думаешь, все будет в порядке, если мы дадим призраку то, что он хочет? Да пошел ты к черту! По твоему, я проехала полстраны, чтобы посмотреть, как ты убиваешь себя? Пошел к черту!
В кухне появилась озабоченная Арлин. То ли досада, то ли задумчивость, а может, то и другое вместе заставили ее нахмуриться.
– С телефоном творится что то странное. Почему то нет гудка. Вместо этого в трубке слышна какая то местная радиостанция. Передача для фермеров, что ли. Про то, как закалывать животных или потрошить, я уж не поняла. Наверное, ветром порвало провод.
– У меня есть мобильный…– начала Мэрибет.
– У меня он тоже есть, – не дала ей договорить Арлин. – Но в нашем захолустье нет ни одной антенны. Давай сначала уложим Джастина в постель, и я взгляну, что можно сделать с его рукой. А потом доеду до соседней фермы и оттуда позвоню.
Без предупреждения она сжала пальцами запястье Мэрибет, поднесла к очкам левую перебинтованную руку девушки. От многочисленных пятен сухой крови повязка стала жесткой и коричневой.
– Да чем же вы двое занимались? – вопросила Арлин.
– У меня большой палец… – проговорила Мэрибет.
– Ты пыталась обменять его на указательный палец Джастина, что ли?
– Туда попала инфекция.
Арлин оставила перебинтованную руку и обратила внимание на вторую ладонь Мэрибет – без повязки, неестественно белую и всю в морщинах.
– Никогда не видела подобной инфекции. Заражены обе руки? Что нибудь еще?
– Нет.
Арлин приложила руку ко лбу Мэрибет.
– Да ты вся горишь. Бог мой. Что один, что другая – оба хороши. Ты можешь отдохнуть в моей комнате, деточка. А я устрою Джастина в комнате его отца. Пару недель назад мы перенесли туда вторую кровать, чтобы я могла ночевать там и присматривать за ним ночью. Давай, большой мальчик. Нужно сделать еще несколько шагов. Поднимайся.
– Если хочешь, чтобы я сдвинулся с места, лучше сразу вези сюда тачку, – предупредил Джуд.
– В комнате твоего отца есть морфин.
– Ладно, – согласился Джуд и оперся левой рукой о стол, с трудом отрывая себя от стула.
Мэрибет подскочила и взяла его под локоть.
– А ты куда? – спросила Арлин. Она мотнула головой куда то в сторону ротвейлера. За ним виднелась открытая дверь, ведущая в бывшую комнатку для шитья, теперь превратившуюся в маленькую спальню. – Лучше приляг. С ним я справлюсь.
– Да, – сказал Джуд Мэрибет. – Арлин справится.
– Что будем делать с Крэддоком? – спросила Мэрибет.
Она стояла прямо перед ним, и Джуд наклонился, прижался лицом к ее волосам и поцеловал в макушку.
– Не знаю, – признался он. – Черт возьми, я бы все отдал, лишь бы тебя сейчас не было здесь. Почему ты не ушла? Почему ты не убежала, когда у тебя еще был шанс? Почему ты ведешь себя, как упрямая заноза?
– Я с тобой уже девять месяцев, – ответила она и, встав на цыпочки, обняла Джуда за шею, потянулась губами к его губам. – Наверное, от тебя и научилась.
И они замерли в объятиях друг друга.
Когда Джуд отпустил Мэрибет, Арлин помогла ему повернуться и повела через кухню в заднюю комнату, которая раньше была спальней Джуда. Он не ожидал этого – думал, что ему предстоит подняться на второй этаж, в хозяйскую спальню.
Но, конечно, отец лежал на первом этаже. Джуд припомнил: Арлин упоминала в одном из телефонных разговоров, что перевела Мартина в бывшую комнату сына. Ей стало трудно все время подниматься и спускаться по лестнице.
Джуд бросил на Мэрибет еще один, последний взгляд. Она стояла в дверях спальни Арлин и блестящими измученными глазами смотрела на него. Он и Арлин уходили, оставляя ее одну. Ему очень не нравилось, что Мэрибет будет так далеко от него, в темном лабиринте отцовского дома. Джуд подумал, что они, возможно, никогда больше не найдут дорогу друг к другу.
Стены темного и узкого коридора, ведущего в его старую спальню, заметно покосились. Джуд заметил (и вспомнил) дверь, затянутую ржавой, местами рваной сеткой. Сейчас она была заколочена гвоздями, а раньше вела в загон для свиней. К своему удивлению, за сеткой Джуд увидел трех свиней среднего размера. Они пристально следили за идущими мимо Арлин и Джудом, поворачивая добродушные и умные морды.
– Свиньи? До сих пор? Кто за ними смотрит?
– А ты как думаешь?
– Может, пора продать их?
Она пожала плечами, потом сказала:
– Твой отец всю жизнь держал свиней. Наверное, я оставила их, чтобы они напоминали ему о том, кто он такой. – Она подняла на Джуда глаза: – Считаешь меня старой идиоткой?
– Нет, – честно ответил Джуд.
Арлин толкнула дверь в бывшую комнату Джуда, и они шагнули в духоту, так сильно пропахшую ментолом, что на глазах у Джуда выступили слезы.
– Погоди, – сказала Арлин. – Я уберу свое шитье.
Она оставила его ждать, прислонившись к косяку, и торопливо просеменила к узкой кровати у левой стены. Напротив стояла вторая, точно такая же кровать. На ней лежал отец Джуда.
В узкие щели между веками виднелась лишь мутная белизна глазных яблок. Рот разинут. Руки – костлявые крючья с желтыми острыми кривыми ногтями – лежали на груди. Он всегда был худощавым и жилистым. Теперь он потерял, по оценке Джуда, около трети своего веса, в нем осталось не более сотни фунтов. Щеки превратились в темные провалы. Несмотря на тонкий свист дыхания в горле, казалось, что отец уже мертв. На подбородке засохли белые полоски. Значит, Арлин все еще бреет его. На ночном столике стояла чашка с остатками пены и кисточкой на деревянной ручке.
Джуд не видел отца тридцать четыре года, и при взгляде на него – истощенного, страшного, заблудившегося в собственном сне о смерти – почувствовал головокружение. То, что Мартин еще дышал, делало эту картину еще ужаснее. Было бы проще, если бы отец уже умер. Джуд ненавидел его так долго, что не был готов испытать другие эмоции. Жалость. Ужас. Ведь ужас коренится в сочувствии, в понимании, каково выносить подобные страдания. Джуд не ожидал, что способен проявить понимание или сочувствие к человеку на кровати.
– Он видит меня? – спросил он.
Арлин посмотрела через его плечо на Мартина.
– Сомневаюсь. Он давно не реагирует на зрительные образы. Конечно, говорить он перестал еще раньше, несколько месяцев назад, но до последнего времени он то кривил лицо, то делал какой нибудь знак, если чего то хотел. Ему нравилось, когда я его брила. Поэтому я продолжаю это делать – каждый день. Ему нравилось чувствовать горячую воду на лице. Может, нравится до сих пор. Не знаю. – Она помолчала, глядя на тощее сипящее тело старика. – Мне жаль, что он умирает, но после определенного момента поддерживать жизнь еще хуже. Я уверена в этом. Наступает время, когда смерть требует своего.
Джуд кивнул:
– Смерть требует своего. Верно.
Он обратил внимание на то, что Арлин держала в руках: коробку с шитьем, которую она взяла с ближней кровати. Когда то это принадлежало его матери – большая желтая конфетная коробка в форме сердца, одна из тех, что дарил ей отец, наполненная наперстками, иголками и нитками. Арлин нажала на крышку, плотно ее закрыла и поставила на пол между койками. Джуд опасливо наблюдал за коробкой, но никаких угрожающих действий с ее стороны не последовало.
Арлин вернулась и за локоть подвела его к пустой кровати. Лампа на длинной складной ножке была прикручена к прикроватной тумбочке. Арлин повертела лампу – ржавые соединения заскрипели – и нажала на выключатель. Яркий свет, брызнувший из под абажура, заставил Джуда зажмуриться.
– А теперь давай взглянем на твою руку.
Она подтащила к кровати низкую табуретку, уселась на нее и с помощью пинцета стала разматывать мокрую марлю. Когда она отлепила от его кожи последний слой, всю кисть словно окунули в ледяную воду, а утерянный палец – невероятно защипало, будто в него вцепилась целая армия муравьев.
Арлин несколько раз вонзила в его рану иглу шприца, Джуд матерился. Потом кисть и запястье постепенно затопил благословенный холод. Он побежал по венам, превращая Джуда в снеговика.
В комнате потемнело, потом снова стало светло. Пот на его теле быстро остывал. Он лежал на спине. Он не помнил, когда лег. В правой руке ощущалось какое то невнятное давление или потягивание. Когда Джуд понял, что Арлин что то делает с обрубком его пальца – сшивает или соединяет скрепками, – он успел лишь проговорить: «Сейчас вырвет». Он боролся с приступом рвоты, пока Арлин подкладывала ему под щеку резиновый сосуд, а потом повернул голову, и его стошнило.
Закончив, Арлин положила правую руку Джуда ему на грудь. Обернутая милей бинтов, кисть увеличилась в три раза и превратилась в маленькую подушку. Джуда клонило в сон. В висках пульсировала боль. Арлин направила резкий яркий свет ему в глаза и наклонилась, чтобы осмотреть порез на щеке. Потом нашла широкий пластырь телесного цвета и аккуратно приклеила на лицо Джуда.
Она сказала:
– Из тебя вытекло очень много. Ты хоть знаешь, какое теперь заливать топливо? Мне надо сказать «скорой помощи», что им привезти с собой.
– Проверь, как там Мэрибет. Пожалуйста.
– Как раз собиралась.
Он закрыл глаза, а когда открыл, то не представлял себе, сколько минут прошло – одна или шестьдесят. Отцовский дом был погружен в покой и тишину, не раздавалось ни звука, кроме внезапного порыва ветра, потрескивания бревен, барабанной дроби дождя по стеклу. Сумела ли Арлин дозвониться до «скорой»? Заснула ли Мэрибет? Где Крэддок – уже в доме? Сидит под дверью? Джуд повернул голову и увидел, что на него смотрит отец.
Нижняя челюсть отца безвольно висела, оставшиеся зубы потемнели от никотина, десны воспалились. В бледно серых глазах Мартина застыла растерянность. Двух мужчин разделяло четыре фута голого пола.
– Тебя здесь нет, – просипел Мартин Ковзински.
– Я думал, ты не можешь говорить, – сказал Джуд. Отец медленно закрыл и открыл глаза. Никак не показал, что услышал сына.
– Когда я проснусь, тебя здесь не будет.
В его интонации слышалась надежда. Он слабо закашлялся. Изо рта полетела слюна, грудь при каждом болезненном вздохе глубоко западала, будто он выкашливал свои внутренности и понемногу сдувался.
– А вот здесь ты ошибаешься, – сказал ему Джуд. – Это ты мой дурной сон, а не наоборот.
Мартин продолжал смотреть на него с тупым удивлением и лишь несколько секунд спустя перевел взгляд на потолок. Джуд через силу наблюдал за ним: больной старик на армейской койке, дыхание с хрипом прорывается из горла, на подбородке засохшая пена.
Вскоре веки отца сомкнулись. А вслед за ним – и веки Джуда.

Он не знал, что разбудило его, но в какой то момент вдруг вынырнул из сна и увидел, что в ногах кровати стоит Арлин. Сколько времени она так провела, было неясно. С ее ярко красного плаща стекали блестящие дождевые капли. На старом худом лице застыло бесстрастное выражение, почти как у робота. Джуд не сразу понял это выражение, но через пару секунд интерпретировал его как страх. Он гадал, вернулась ли она или еще не уезжала.
– У нас нет света, – сказала она.
– Да?
– Я выходила на улицу, а когда вернулась, света уже не было.
– А а.
– Возле дома стоит чей то пикап. Просто стоит, и все. Какого то непонятного цвета – никакого. Кто внутри, не видно. Я подошла к нему, чтобы посмотреть, кто это, попросить вызвать «скорую», а потом испугалась. Испугалась того, кто там сидит, и вернулась.
– Лучше держаться от него подальше. – Арлин продолжала, словно не слышала Джуда:
– А дома оказалось, что электричества нет и в телефоне выступает какой то сумасшедший. Теперь он несет что то насчет славного пути – наверное, сектант. В гостиной вдруг заработал телевизор. Сам. Я знаю, что это невозможно, ведь в доме нет электричества. Но он заработал. Показывали новости. О тебе. Обо всех нас. О том, что мы умерли. Показали ферму и все прочее. Мое тело накрыли простыней. Они не говорили, что это я, но я заметила мой браслет на руке. Дом огородили желтой лентой. И Деннис Уолтеринг сказал, что это ты убил нас.
– Это неправда. Ничего этого не произойдет.
– Потом я не выдержала. Выключила телевизор. А он снова включился. Я снова выключила его и выдернула шнур из розетки. Это помогло. – Она замолчала, потом добавила: – Мне надо идти, Джуд. Нужно позвонить от соседей, вызвать «скорую помощь». Надо идти… Только я боюсь объезжать тот пикап. Кто в нем?
– Тебе лучше не знать. Возьми мой «мустанг». Ключи в зажигании.
– Спасибо, не надо. Я видела, что там на заднем сиденье. О о. Я лучше поеду на своей машине.
– Главное – держись подальше от пикапа. Объезжай его по газону, дави забор, если надо. Все, что угодно, но не приближайся к нему. Ты проверяла, как там Мэрибет?
Арлин кивнула.
– Ну и как?
– Спит. Бедное дитя.
– Да.
– Я пошла, Джастин.
– Будь осторожна.
– Я беру с собой своего ротвейлера.
– Хорошо.
Она сделала полшага к двери, но остановилась и спросила:
– Помнишь, мы с дядей Питом возили тебя в «Диснейленд», когда тебе было семь лет?
– Нет.
– Я ни разу не видела, чтобы ты улыбался – только в тот раз, когда забрался на спину слона и поехал по кругу. Я тогда обрадовалась. Раз ты умеешь улыбаться, думала я, у тебя есть шанс стать счастливым. И я очень жалела, что ты вырос таким. Таким несчастливым. Все время носишь черное и поешь ужасные вещи. Как я за тебя переживала. Куда подевался тот мальчик, что улыбался мне с карусели?
– Он умер. Я его призрак.
Она кивнула и пошла к двери. Взмахнула рукой, прощаясь, и исчезла во мраке коридора.
Джуд остался лежать. Он напряженно прислушивался к дому: к тому, как поскрипывали стены под порывами ветра, как барабанил по ним дождь. Раздался короткий резкий звук. Наверное, это вышла Арлин. А может быть, хлопнула дверь курятника.
Кроме жжения в щеке, пронзенной осколком, Джуд не испытывал сильной боли. Он дышал медленно и ровно. И смотрел на дверь, откуда ожидал появления Крэддока. Он не отрывал от нее взгляда – пока не услышал тихое постукивание справа от себя.
Пришлось посмотреть, что там. А там была большая желтая коробка в форме сердца. Стук раздавался оттуда. Потом коробка дернулась, словно по ней ударили снизу. Проползла по полу несколько дюймов и подпрыгнула снова. Зашевелилась крышка и после нескольких судорожных движений приподнялась с одного края.
Из коробки высунулись четыре костлявых пальца. Затем показался большой палец, и крышка окончательно снялась с коробки и стала подниматься вверх. Ее выталкивал Крэддок, вылезающий из коробки, как из отверстия в полу – отверстия в форме сердца. Крышка лежала на его голове смешной дурацкой шляпой. Он снял ее, отбросил в сторону, потом одним рывком вытащил себя из коробки до пояса. Для человека, не только весьма пожилого, но и мертвого, это было удивительно атлетическое движение. Он оперся коленом об пол, вылез полностью и встал на ноги. Складки на его черных брюках оставались идеально ровными.
В загоне завизжали свиньи. Крэддок запустил длинную черную руку в бездонную коробку, поискал там что то на ощупь, нашел и вытащил свою шляпу, надел ее на голову. Перед его глазами плясали черные каракули. Крэддок обернулся к Джуду, и его губы растянулись в улыбке.
– Что тебя так задержало? – спросил Джуд.
– Вот мы и вместе, ты и я. Но не на дороге, – сказал покойник. Его губы двигались беззвучно, голос существовал только в голове Джуда. В полумраке слабо поблескивали на черном костюме серебряные пуговицы.
– Да, – ответил Джуд. – Покатались, хватит.
– Все еще полон задора. Просто удивительно. – Крэддок положил костлявую ладонь на ногу Мартина, провел по ней несколько раз поверх простыни. Мартин лежал с закрытыми глазами, но из разинутого рта вырывался высокий сиплый свист дыхания. – Тысяча миль позади, а ты все еще поешь старую песню.
Рука Крэддока скользила по груди Мартина. Сам призрак как будто не замечал, что делает. Он ни разу не взглянул на старика, с трудом ловившего последние в своей жизни глотки воздуха.
– Мне твоя музыка никогда не нравилась. Анна слушала ее на такой громкости, что у нормального человека уши отваливались. Ты знаешь, что этот свет и ад соединяет дорога? Я ездил по ней. Много раз. Так вот, на той дороге ловится только одна радиостанция, и там всегда передают одну и ту же музыку: твою. Должно быть, дьявол так наказывает грешников. – Он засмеялся.
– Оставь девушку.
–О нет. Она будет сидеть между нами, когда мы пустимся в путь по ночной дороге. Она зашла вместе с тобой слишком далеко. Теперь мы не можем оставить ее.
– Говорю тебе, Мэрибет не имеет к этому никакого отношения.
– Запомни, сынок: не ты мне говоришь, а я тебе. Ты задушишь ее, а я буду смотреть. Повтори. Расскажи мне, как все будет.
Джуд подумал: «Ни за что». Но, еще додумывая эту мысль, произнес:
– Я задушу ее. А ты будешь смотреть.
– Вот теперь твоя песня мне нравится.
Джуд вспомнил о песне, которую сочинил в том мотеле в Виргинии. Вспомнил, как его пальцы сами находили нужные аккорды, вспомнил чувство покоя и умиротворения, охватившего его, когда он перебирал струны. Ощущение порядка и контроля, отстраненность от остального мира, уединение за невидимой стеной звука. Как там говорила Бэмми? Мертвые побеждают, когда ты сдаешься. И Джессика Прайс в его видении сказала, что Анна пела, находясь в трансе. Пела, чтобы с ней не делали того, чего она не хочет, чтобы отгородиться от голосов, которые не желала слышать.
– Вставай, – велел призрак. – Хватит отдыхать. У тебя важное дело. Девчонка ждет.
Но Джуд уже не слышал мертвеца. Он изо всех сил сосредоточился на музыке, звучавшей у него в голове. Он слышал песню такой, какой она должна быть – записанная его группой, с мягким звоном цимбал и медленным глубоким пульсом бас гитары. Мертвый старик что то говорил, но Джуд обнаружил, что можно почти полностью игнорировать его, если думать о своей новой песне.
Он вспомнил о радиоприемнике в «мустанге» – старом приемнике, который он заменил на новый аудиоплеер. Та магнитола со стеклянной панелью принимала только средние волны. Когда ее включали, она горела неземным зеленым светом, превращая салон автомобиля в аквариум. Джуд представил себе, как из этого приемника льется его песня, слышал собственный голос, выкрикивающий слова под вибрирующий звук гитары. Это было на одном канале. На другом звучал голос покойника. Далекая южная полуночная радиостанция «Послушаем во имя Иисуса» ловилась совсем плохо, пробивались лишь обрывки речей, одно два слова, а остальное терялось в волнах помех.
Крэддок приказал ему встать. Через мгновение Джуд осознал, что не выполнил команды.
– Я сказал, вставай!
Джуд начал подниматься – но остановил себя. Он вообразил, как откинул водительское сиденье и вытянул ноги в открытое окно. По радио передавали его песню, в теплой летней ночи стрекотали насекомые. Он и сам что то напевал. Тихо, сбивчиво, с паузами, однако узнаваемо: он напевал свою новую песню.
– Ты слышишь, что я говорю тебе, сынок? – спросил мертвец.
Джуд понял смысл вопроса по движению губ Крэддока: его артикуляция была очень четкой. Но Джуд ничего не слышал.
– Нет, – ответил он.
Верхняя губа Крэддока поползла вверх. Его рука по прежнему лежала на теле отца Джуда – она передвинулась с груди Мартина на горло. О стены дома забился ветер, в оконные рамы плеснул дождь. Потом порыв стих, и в наступившей тишине стали слышны слабые стоны Мартина Ковзински.
Джуд на время забыл об отце, уйдя в вариации воображаемой песни, но стоны напомнили ему о Мартине. Он взглянул на отца. Тот широко раскрытыми глазами, полными смертельного ужаса, снизу вверх уставился на Крэддока. Крэддок тоже смотрел на старика. Его хищная ухмылка смягчилась, на сухом костистом лице появилось задумчивое выражение.
Отец заговорил – монотонным голосом, сиплым от долгого молчания.
– Это посланник. Посланник смерти.
Призрак обратил на Джуда черные пятна глаз. Губы Крэддока зашевелились, и на миг его слова пробились сквозь песню.
– Значит, ты можешь отгородиться от меня, – говорил Крэддок. – А вот он не может.
Крэддок склонился над отцом Джуда и положил ладони Мартину на лицо – справа и слева от носа. Дыхание Мартина стало прерывистым, паника не давала ему как следует вдохнуть, он забывал выдыхать. Веки трепетали. Покойник склонился еще ниже и припал губами ко рту Мартина.
Отец вжался в подушку, уперся пятками в постель, отодвигаясь, как будто от Крэддока можно спрятаться в постели. Он сделал последний отчаянный вдох – и всосал привидение в себя. Это произошло мгновенно и походило на то, как фокусник продергивает сквозь кулак шарф, заставляя его исчезнуть. Крэддок сморщился куском полиэтиленовой пленки, втягиваемым в раструб пылесоса. Последними в горле Мартина исчезли начищенные черные ботинки. Шея несчастного старика растянулась и набухла, вспучилась, как тело змеи, проглотившей кролика, но Крэддок скользнул ниже по горлу, и шея вернулась в нормальное состояние – снова стала тощей, морщинистой и дряхлой.
Отец давился, кашлял, снова давился. Его таз оторвался от кровати, спина выгнулась. Это помимо воли напомнило Джуду оргазм. Глаза Мартина вылезали из орбит. Между зубами мелькал кончик языка.
– Выплюнь его, отец, – сказал Джуд.
Отец его, похоже, не услышал. Он упал на постель, потом снова выгнулся, словно на нем кто то сидел, а Мартин пытался сбросить его. Из горла неслись всхлипывающие сдавленные звуки. Посередине лба вздулась синяя артерия, губы растянулись в каком то собачьем оскале.
А затем он мягко опустил свое тело на смятую постель. Пальцы, только что сжимавшие простыни, медленно разжались. Глаза вспыхнули жутким алым цветом – это взорвались кровяные сосуды, окрасив глазные белки, – и без выражения уставились в потолок. Кровь показалась и на его губах.
Джуд вглядывался в отца, напряженно пытаясь понять: дышит ли он. Он слышал, как дом сопротивляется ветру. Слышал, как колотит по стене дождь.
С большим трудом Джуд сел на кровати, потом повернулся, готовясь опустить ноги на пол. Он не сомневался, что отец умер. Умер человек, который раздробил его кисть дверью и приставил ружье к груди матери; который правил этим домом с помощью кулака, ремня и злобного смеха; которого Джуд не раз хотел убить. Но зрелище смерти Мартина не прошло для Джуда бесследно. Внутри все болело, словно его снова вырвало. Словно из его тела насильно извлекли нечто такое, с чем он не хотел расставаться. Наверное, это была ненависть.
– Отец? – произнес Джуд. Он знал, что никто ему не ответит.
Джуд поднялся на ноги, покачиваясь и борясь с головокружением. Сделал один неуверенный, старческий шаг вперед, оперся перевязанной левой рукой о тумбочку, чтобы не упасть. Ему казалось, что в любой момент ноги его не выдержат и подогнутся.
– Отец? – позвал он снова.
Отец вдруг повернул к нему голову и посмотрел на Джуда своими ужасными алыми глазами.
– Джастин, – выдавил он. И улыбнулся. Видеть улыбку на его изможденном лице было страшно. – Мальчик мой. Я в порядке. Все хорошо. Подойди ко мне. Давай, обними же меня.
Джуд пошатнулся и сделал шаг не к отцу, а назад. Ответить сразу он не мог, ему не хватало воздуха. Когда к нему вернулся дар речи, он сказал:
– Ты не отец.
Мартин разлепил губы, обнажив воспаленные десны и редкие испорченные зубы. Капля крови выкатилась из его левого глаза, прочертила на скуле ломаную линию. В видении Джуда о последнем вечере Анны из глаза Крэддока выкатилась точно такая же кровавая слеза.
Отец сел на кровати и потянулся к чашке с остатками пены для бритья. Его пальцы сомкнулись на деревянной ручке старой бритвы. Джуд не знал, что она лежала там, за белой чашкой. Джуд отступил еще на шаг. Его икры уперлись в край кровати, и он плюхнулся на одеяло.
А отец уже встал, откинув простыню. Он двигался быстрее, чем ожидал Джуд. Быстро и резко, как ящерица: на секунду замирал, а в следующий миг молниеносно, почти неуловимо менял положение тела. Кроме белых грязных трусов, на нем ничего не было. Его старческая грудь обвисла двумя трясущимися мешочками, покрытыми курчавыми снежно белыми волосами. Мартин шагнул вперед, опустил ногу на желтую коробку в форме сердца и смял ее.
– Иди ко мне, сынок, – сказал отец голосом Крэддока. – Папочка покажет тебе, как надо бриться.
Он перегнул руку в запястье, и бритва раскрылась, блеснув зеркальной поверхностью, в которой Джуд на мгновение увидел собственное потрясенное лицо.
Мартин прыгнул на Джуда, замахнувшись бритвой, но Джуд успел просунуть ногу между щиколотками старика. Одновременно он отпрянул в сторону с ловкостью, которой не ожидал от себя в подобном состоянии. Мартин упал лицом вперед, и Джуд почувствовал, что лезвие через ткань рукава чиркнуло по его бицепсу – как по маслу, не встретив ни малейшего сопротивления. Потеряв равновесие, Джуд перелетел через низкую железную спинку кровати и рухнул на пол.
В комнате было тихо, слышалось только шумное дыхание противников и вой ветра под крышей. Отец поднялся на ноги и бросился за Джудом – довольно резво для человека, перенесшего несколько сердечных приступов и прикованного к постели уже три с лишним месяца. Но Джуд уже выползал из комнаты.
Он добрался до середины коридора, почти до двери в загон для свиней. Животные прижались к металлической сетке, толкаясь, чтобы отвоевать место с наилучшим обзором. Их восторженный визг на секунду отвлек Джуда, а когда он обернулся, над ним уже стоял Мартин.
Он коршуном налетел на Джуда и замахнулся, намереваясь вонзить бритву ему в лицо. В пылу борьбы Джуд забылся и правой рукой хватил отца в подбородок с такой силой, что голова старика с хрустом откинулась за спину. Джуд заорал. Огненный разряд боли пронзил его покалеченную руку и через кости ворвался в предплечье мощнейшим электрическим ударом.
Придя в себя быстрее, чем отец, Джуд толкнул его в затянутую сеткой дверь. Мартин ударился о ржавые пружины. Раздался треск, и нижний квадрат сетки, вырванный из деревянной рамы, провалился внутрь. Вслед за ним в загон упал Мартин. Свиньи шарахнулись в стороны. От двери в загон раньше вели ступени, но их больше не было, поэтому Мартин рухнул с высоты в два фута. До Джуда донесся глухой звук падения.
Мир вокруг заколебался, потемнел, почти исчез.
«Нет, – подумал Джуд. – Нет, нет, нет».
Он цеплялся за сознание, как человек, которого увлекает на дно темная вода, тянется вверх, пока в легких не закончится воздух.
Мир снова прояснился. Искра света в самой его середине росла и ширилась, гася серые призраки уже сгущавшихся теней. К Джуду вернулось зрение. В коридоре было тихо. В загоне похрюкивали свиньи. На лице Джуда стыл нездоровый пот.
Он позволил себе немного отдохнуть. В ушах звенело. В руке тоже звенело. Он сосредоточился, оттолкнулся пятками от пола, чтобы дотянуться до стены, и сел, опираясь на нее. Пришлось снова сделать паузу и передохнуть.
Наконец он встал на ноги. Это ему удалось, только когда он сообразил, что можно скользить спиной по стене вверх. Он заглянул в загон через разрыв в сетке, но отца не увидел. Должно быть, тот лежал под самой стеной.
Джуд пошатнулся и схватился за деревянную раму двери, чтобы не свалиться вслед за отцом. Ноги его неудержимо дрожали. Он наклонился вперед, желая убедиться, что Мартин лежит на земле со сломанной шеей. И в этот миг перед ним вырос отец и схватил его за ногу.
Джуд закричал, пнул отца другой ногой и инстинктивно отпрянул. И тут же, как на льду, он потерял равновесие, отчаянно и глупо замахал руками и упал. Он все же умудрился высвободить ногу, и по инерции его понесло по коридору в сторону кухни.
Через прореху в сетке Мартин вылез в коридор и на четвереньках пополз к Джуду, распростертому на полу лицом вверх. Перед глазами Джуда возникло его лицо, поднялась и опустилась тощая рука, мелькнула серебристая молния. Джуд успел подставить левую руку, и опасная бритва полоснула его предплечье, задев кость. В воздух взметнулась кровь. Снова кровь.
Ладонь левой руки Джуда была забинтована, но пальцы оставались свободными, торчали из повязки как из беспалой перчатки. Отец снова поднял бритву, готовясь к удару, но Джуд опередил его и всадил два пальца в горящие красным огнем глаза Мартина. Старик взвыл, откинулся назад, пытаясь отодвинуться от Джуда. Он продолжал размахивать бритвой, но до лица Джуда его оружие не доставало. Джуд наседал, загибая голову старика назад, и глядел на вытянувшееся горло в ожидании, когда же сломается хребет этого ублюдка.
Он чувствовал, что силы его на пределе, когда в шею отца вонзился кухонный нож.
Мэрибет стояла в десяти футах от них, возле плиты, над которой был прибит магнитный держатель для ножей. Дыхание вырывалось из ее груди истерическими всхлипами. Отец повернул к ней голову. В крови, выступившей вокруг лезвия, пенились пузырьки воздуха. Мартин потянулся к рукоятке, сомкнул вокруг нее пальцы, пошевелил ножом. Из его горла раздался громкий булькающий звук. Мартин повалился на бок.
Мэрибет схватила второй широкий нож, потом еще один. Первый она взяла за кончик лезвия и швырнула в спину Мартина, попытавшегося подняться. Нож вошел в плоть с гулким хрустом, как в спелую дыню. Мартин только выдохнул. Мэрибет двинулась к нему с третьим ножом в руках.
– Не подходи, – предупредил ее Джуд. – Он просто так не умрет.
Но Мэрибет не слышала. Через секунду она стояла над Мартином. Тот поднял на нее глаза, и она всадила лезвие ему в лицо. Нож вошел в одну щеку рядом с губами и вышел через другую, удлинив рот старика в два раза.
В то мгновение, когда она метнула нож, Мартин атаковал ее, выбросив вперед правую руку с зажатой в ней бритвой. Лезвие нарисовало красную линию поперек бедра девушки, над правым коленом, и ее нога подогнулась.
Мэрибет оседала на пол, а Мартин с ревом поднялся с пола и встал на ноги. Почти идеальным приемом он ударил Мэрибет в живот, и она отлетела на кухонные тумбы. Она успела бросить в Мартина четвертый нож, который вошел в его плечо по самую рукоятку. С тем же успехом она могла поразить ствол дерева.
Она соскользнула на пол, и сверху на нее бросился отец – весь в ручьях крови, что хлестала из раны на шее. Он опять взмахнул опасной бритвой.
Мэрибет схватилась за горло, прижала к нему ладонь правой больной руки. Между ее пальцев била кровь. На белой шее растянулась широкая и наглая черная ухмылка пореза.
Девушка перевернулась на бок, стукнувшись головой о пол. Она смотрела мимо Мартина – на Джуда. Лицо ее лежало в луже густой алой крови.
Отец упал на четвереньки. Одной рукой он все еще держался за рукоятку ножа, торчавшего из его шеи, ощупывал пальцами края раны и оценивал, как глубоко вошел в его плоть нож, но не пытался вытащить его. Старик был похож на подушечку для иголок: нож в плече, нож в спине. Но его интересовал лишь тот, что попал в шею. Остальные он словно не замечал.
Мартин из последних сил полз к Мэрибет, удаляясь от Джуда. Первыми сдали его руки. Он упал лицом в пол и так ударился подбородком, что было слышно, как клацнули зубы. Он попытался подняться, и у него это почти получилось, но руки его не держали. Он опять упал, теперь уже на бок. Джуд с облегчением отметил, что видит лишь затылок отца. Ему не придется снова смотреть в лицо Мартина, пока тот умирает. Опять умирает.
Мэрибет хотела что то сказать. Между воспаленных губ показался язык. Глаза молили Джуда подойти ближе. Зрачки сузились, превратившись в черные точки.
Он тащил свое тело по полу, передвигая локти один за другим. Мэрибет шептала что то, но он не слышал ее из за отца: Мартин начал кашлять, давиться, бить пятками по полу, словно в предсмертной конвульсии.
– Он еще… не все, – бормотала Мэрибет. – Он идет… снова. Он никогда… не остановится.
Джуд оглянулся в поисках чего нибудь, чем можно стянуть рану на ее шее. Он приблизился к Мэрибет настолько, что оказался в луже крови, расползающейся вокруг нее. На дверце плиты висело кухонное полотенце, и Джуд схватил его.
Мэрибет смотрела ему в лицо, но у него возникло ощущение, что она не видит его, что ее взгляд устремлен в неведомую даль.
– Я слышу… Анну. Я слышу. Она… зовет. Нам надо… сделать… дверь. Мы должны… впустить ее. Сделай дверь… Сделай дверь… и я открою ее.
– Не разговаривай. – Он отодвинул ее руку с горла и приложил к ране свернутое полотенце.
Мэрибет поймала его за рукав.
– Не смогу… открыть ее… когда буду… на той стороне. Нужно сделать это сейчас. Меня уже нет. Анны нет. Ты не… можешь нас… спасти… – бормотала она. – Сколько крови. Дай. Нам. Спасти. Тебя.
С другого конца кухни доносились хриплые стоны и кашель. Отец Джуда давился, что то изрыгая из себя. Джуд знал что.
Он смотрел на Мэрибет и не верил в происходящее. Это даже пересиливало скорбь. Ладонь Джуда легла на щеку девушки, такую холодную на ощупь. Он обещал. Он обещал если не ей, то себе, что будет заботиться о ней, и вот она лежит с перерезанным горлом и говорит, что позаботится о нем. Каждый вдох давался ей с неимоверным трудом, она беспомощно дрожала.
– Сделай дверь, – умоляла она. – Дверь.
Он взял обе ее руки и положил поверх скомканного полотенца, чтобы их вес прижимал ткань к ране. Потом повернулся и пополз по крови на край лужи. Он услышал, что снова напевает свою песню – новую песню, чей мотив так похож на южный гимн. Как делают дверь для мертвых? Может, нужно просто нарисовать ее? Он пытался сообразить, чем тут можно рисовать, а потом заметил свои красные следы на линолеуме. Джуд окунул палец в кровь Мэрибет и провел им по полу.
Когда он счел, что линия достаточно длинная, он начал рисовать другую под прямым углом к первой. Кровь на кончике пальца высохла. Джуд неуклюже развернулся и подполз к Мэрибет – к широкой кровавой луже, в которой она лежала.
Подняв глаза на девушку, он увидел за ней Крэддока. Призрак вылезал изо рта Мартина. Лицо Крэддока исказилось от усилия, одной рукой он упирался в лоб Мартина, другой в его плечо. В области пояса его тело было скручено в толстую веревку. Джуду это опять напомнило кусок целлофана, скомканный и свернутый, как канат. Веревка уходила в рот Мартина и дальше в горло. Крэддок нырнул в тело его отца, как пловец в воду, а выбирался оттуда, словно из вязкого болота.
– Ты умрешь, – говорил призрак. – Эта сучка умрет ты умрешь мы все помчимся по ночной дороге вместе ты хочешь петь ла ла ла я научу тебя петь я научу.
Джуд погрузил руку в кровь Мэрибет и двинулся обратно. Мыслей у него не осталось. Он был машиной, что тупо ползала взад и вперед и рисовала прямые линии. Он закончил верхнюю часть двери, развернулся, повел третью линию, теперь приближаясь к Мэрибет. Линия получалась кривая – то жирная, то еле видная.
Нижней частью двери, решил Джуд, будет лужа. Добравшись до нее, Джуд взглянул на Мэрибет. Ворот и перед ее футболки насквозь пропитались кровью. Лицо ее пугало неподвижной бледностью. Джуд подумал, что уже слишком поздно, что она мертва, но ее веки слегка дрогнули. Она смотрела на него сквозь надвигающееся забытье.
Крэддок закричал, теряя терпение. Он почти вылез – во рту Мартина осталась одна нога призрака. Он уже пытался стоять, но не мог удержать равновесие. В руке Крэддока блестело лезвие в форме полумесяца, с него свисала яркая петля цепочки.
Джуд снова повернулся к нему спиной и воззрился на кровавую дверь. Он бездумно смотрел на красную рамку – на эту пустую, за исключением нескольких отпечатков ладони, форму. Чего то не хватало, и он пытался понять, чего именно. Потом до него дошло: дверь станет дверью, когда будет возможность открыть ее. И он нарисовал у одной из длинных сторон красный кружок – ручку.
На него упала тень Крэддока.
«Неужели привидения отбрасывают тень?» – поразился Джуд.
Он устал. Думать было невыносимо трудно. Он остался сидеть там, где был, на нарисованной двери. И вдруг почувствовал толчок снизу. Сначала он подумал, что это ветер, нападающий на дом яростными упорными порывами, пытается прорваться внутрь сквозь линолеум.
Вдоль правого края двери протянулась узкая полоска света – яркая белая черта. С той стороны снова раздался удар, будто под полом бушевал огромный лев. Третий удар, как и два предыдущих, потряс весь дом. Зазвенели тарелки на подставке возле раковины. Джуд, приподнявшийся на четвереньки, почувствовал, что локти его подгибаются. Он решил, что нет никакой необходимости стоять, пусть даже и на четырех конечностях. Это отнимает массу сил. Он медленно повалился на бок, перекатился на спину и оказался вне красного прямоугольника.
Крэддок стоял над Мэрибет. Его черный костюм смялся, воротник задрался кверху, шляпа пропала вовсе. Мэрибет была беззащитна, но покойник не двигался. Он остановился, недоверчиво глядя на нарисованную дверь у его ног, словно это ловушка и он рискует провалиться в нее, подойдя слишком близко.
– Что такое? Что ты тут наделал?
Когда Джуд заговорил, он почти не услышал своего голоса, доносившегося откуда то издалека:
– Смерть требует своего, Крэддок. Рано или поздно смерть требует своего.
Кособокая дверь на полу вспучилась, затем опала. Надулась еще раз. Она как будто дышала. По краю пробегала линия света: луч такой яркости, что на него невозможно было смотреть. Он огибал дверь с одной стороны, миновал угол и двигался дальше.
Ветер усилился, заревел еще громче – высокий, пронизывающий вой. Вой раздавался не из за стен дома, понял Джуд. Это выл потусторонний сквозняк из под нарисованной кровью двери. И он не выдувал воздух, а всасывал его внутрь, в ослепительные белые линии. У Джуда заложило уши, и он на миг почувствовал себя сидящим в самолете, который слишком быстро заходит на посадку. На кухонном столе зашуршали листки бумаги, потом взвились в воздух и погнались друг за другом. Мелкая ровная рябь побежала через широкую лужу крови, где лежало бледное незрячее лицо Мэрибет.
Левая рука Мэрибет, заметил Джуд, протянулась через озеро крови к дверному контуру на линолеуме. Джуд не видел, когда она успела повернуться и подползти к двери. Теперь ее ладонь легла на красный круг, что он нарисовал вместо ручки.
Где то залаяла собака.
В следующий миг дверь на линолеуме провалилась вниз. Мэрибет должна была бы упасть – половина ее тела лежала внутри прямоугольника. Однако она не упала, а осталась лежать, как на листе тонкого стекла. Неровный параллелограмм света вырос вокруг нее в центре пола – открытая ловушка, заполненная невероятным, ослепительным сиянием.
В этом потустороннем свете кухня превратилась в собственный негатив, состоящий из резкой белизны и плоских наичернейших теней. Мэрибет была черной фигурой, парящей в потоке света. Крэддок же, который стоял над ней, закрывая лицо руками, выглядел как жертва атомного взрыва в Хиросиме абстрактный набросок человека в полный рост, нарисованный пеплом на черной стене. Над кухонным столом бумажные листки все кружились в странном танце, но они почернели и стали похожи на стаю ворон.
Мэрибет повернулась на бок и подняла голову. Уже не Мэрибет – это была Анна. Из глаз ее лился свет, а лицо было строгим, как Судный день.
– Зачем? – спросила она. Крэддок зашипел:
– Убирайся. Возвращайся обратно.
Он раскрутил свой маятник на цепочке. Полумесяц лезвия засвистел, вычерчивая в воздухе кольцо серебряного огня.
Анна стояла у порога сияющей двери. Джуд не видел, как она поднялась. Только что лежала на полу – и вот уже стоит. Наверное, время опять двигалось скачками. Время больше не имеет значения. Джуд поднял руку, чтобы защитить глаза от невыносимого сияния, но свет лился отовсюду, спрятаться от него было нельзя. Джуд видел кости своей ладони. Кожа на них была как мед – того же цвета и прозрачности. Его раны: порез в щеке, обрубок указательного пальца пульсировали болью одновременно глубокой и восхитительной. Он думал, что сейчас закричит от страха, от радости, от шока – от всего вместе и от чего то еще большего. От благоговения.
– Зачем? – повторила Анна, приблизившись к Крэддоку.
Он хлестнул в ее сторону цепочкой, и изогнутое лезвие прочертило на лице Анны длинный порез от угла правого глаза, через нос и до самого рта. Но оттуда полилась не кровь, а то же белое сияние, и там, где свет попадал на Крэддока, призрак начал дымиться. Анна наступала на него.
– Зачем?
Крэддок завопил, когда Анна заключила его в кольцо своих рук. Завопил и снова чиркнул бритвой, на этот раз по груди девушки, но лишь открыл новый источник сияния. Прямо в лицо мертвеца хлынул поток беспощадного света. Свет сжигал его, как сжигал все на своем пути. Вопль Крэддока был оглушительным. Джуд подумал, что его барабанные перепонки сейчас лопнут.
– Зачем? – спросила Анна и прижалась губами ко рту Крэддока, а из провала двери выскочили две черные собаки – собаки Джуда, гигантские псы из черного дыма и тени, с чернильными клыками.
Крэддок Макдермотт сопротивлялся, вырывался из рук, отталкивал Анну, но она увлекала его назад, в дверь, а вокруг его ног носились черные собаки. На бегу они растягивались и разматывались клубками черной шерсти, обвивали собой Крэддока и привязывали его к Анне. Привязывали покойника к мертвой девушке. Когда призрак уже исчезал в нездешнем сиянии, Джуд увидел, как голова Крэддока треснула и из нее вырвался столб белого света – такого мощного, что по краям он казался голубым. Столб ударил в потолок. Известка в том месте почернела и пошла пузырями.
Анна и Крэддок упали в открытую дверь и исчезли.
Бумаги, что кружились над кухонным столом, с тихим шелестом упали вниз и собрались в стопку почти на том же месте, с которого взлетели. В наступившей тишине Джуд различил тихое то ли гудение, то ли пение – глубокую мелодичную пульсацию. Он не столько слышал ее, сколько чувствовал всеми внутренностями. Она поднималась и опадала, поднималась и опадала, накатывала волнами нечеловеческой, но приятной музыки. Джуд не знал инструмента, способного произвести подобные звуки. Они скорее походили на музыку шин, визжащих по асфальту. Это низкое, мощное звучание ощущалось даже кожей. От него вибрировал воздух. Казалось, что его производил свет, льющийся из неровного прямоугольника на полу. Джуд поморгал, всматриваясь, где же Мэрибет. «Смерть требует своего». Джуд поежился и не сразу сумел собраться с мыслями.
Нет. Она еще не умерла, когда открывала дверь минуту назад. Джуд не мог допустить, что она просто исчезла, не оставив ни следа. Он пополз вперед. Теперь он был единственным живым существом в кухне. После всего, что с ним произошло, тишина казалась более невероятной, чем проход между мирами. Джуду было больно: больно рукам, больно лицу, по груди гуляла обжигающая ледяная щекотка. Но Джуд не сомневался: если ему суждено умереть от сердечного приступа, это уже случилось бы. Кроме несмолкающего неземного пения, в доме не раздавалось ни звука. Джуд слышал только свое тяжелое свистящее дыхание да шлепанье ладоней по полу. Один раз он различил, как его собственные губы произнесли имя Мэрибет.
Чем ближе он подползал к свету, тем труднее было смотреть на него. Он зажмурился, но и с закрытыми глазами продолжал видеть свет, как сквозь занавес из тонкого серебристого шелка. Сомкнутые веки не были преградой для сияния из того мира. Нервные окончания за глазными яблоками пульсировали в такт музыке бесконечности.
Не в силах больше выносить слепящее сияние, Джуд повернул голову в сторону, но продолжал двигаться вперед. Поэтому он не заметил, что дополз до края открытой двери. Он оперся руками об пол, но пола уже не было. Мэрибет – или Анна? – висела над дверным проемом, словно там лежало стекло, но Джуд провалился вниз, как осужденный проваливается сквозь подмостки виселицы. Он даже не успел вскрикнуть перед тем, как исчезнуть в сиянии.

Ощущение падения – тошнотворная невесомость в животе и корнях волос – еще не прошло, однако он уже осознает, что свет не так ярок, как раньше. Он козырьком приставляет руку ко лбу и мигает в пыльном и желтом солнечном сиянии. Он прикидывает время – наверное, часа три – и каким то образом понимает, что он на Юге. Джуд снова в своем «мустанге», на пассажирском сиденье. За рулем – Анна, она мурлычет что то себе под нос. Двигатель тихо и сдержанно урчит – «мустанг» в отличной форме. Он словно только что выкатился из магазина тысяча девятьсот шестьдесят пятого года.
Они проезжают милю или около того, оба молчат. Наконец он узнает дорогу – шоссе 22.
– Куда мы едем? – спрашивает он.
Анна прогибает спину, разминая позвоночник. Руки она держит на руле.
– Не знаю. Я думала, что мы просто катаемся. А куда ты хочешь поехать?
– Да все равно. Как насчет Чинчубы?
– А что там?
– Ничего. Просто место, где хорошо посидеть, послушать радио, посмотреть на пейзаж. Как тебе такой вариант?
– Как в раю. Должно быть, мы в раю.
После этих слов у Джуда в левом виске зарождается боль. Он не хочет, чтобы она так говорила. Они не в раю. Даже думать об этом не надо.
Некоторое время они едут по старому, потрескавшемуся, узкому шоссе. Потом Джуд замечает впереди правый поворот и указывает на него Мэрибет. Она без слов сворачивает вправо. Теперь дорога грунтовая, и деревья растут вдоль самой обочины, нависают над проезжей частью, образуя туннель густого зеленого света. Тени и солнечные пятна скользят по ясному лицу Мэрибет с тонко вырезанными чертами. Она выглядит спокойной и уверенно правит большой мускулистой машиной, довольная тем, что впереди у нее целый день без забот и дел кроме, может быть, одного – припарковаться в приятном месте и послушать музыку вместе с Джудом. Когда Анна превратилась в Мэрибет?
И, словно он задал этот вопрос вслух, она оборачивается к нему и смущенно улыбается.
– Я ведь пыталась предупредить тебя, помнишь? Две девушки по цене одной.
– Точно, предупреждала.
– Я знаю эту дорогу, – говорит Мэрибет без тени южного акцента, что так колоритно окрашивал ее речь в последние дни.
– Ну да. Я тебе говорил. Дорога на Чинчубу.
Она бросает на него знающий, удивленный, слегка смягченный жалостью взгляд. Потом, будто он ничего не сказал, Мэрибет продолжает:
– После всего, что я слышала об этой дороге, я ожидала гораздо худшего. Она ведь называется «ночной», а здесь совсем не ночь. Хотя, может, для кого то и ночь.
Он морщится – еще один резкий укол боли. Он хочет уверить себя, что она запуталась и ошибается относительно того, где они сейчас. Ведь могла же она ошибиться. Здесь не только день вместо ночи – эту грунтовку и дорогой то назвать трудно.
Через минуту они едут уже не по дороге, а по двум ухабистым канавам, разделенным полосой травы. «Мустанг» поминутно цепляет кочки то бампером, то днищем. Они проезжают мимо остова светлого грузовика, оставленного догнивать под ивой. Его капот поднят, железные внутренности скрылись под зарослями травы. Джуд не оборачивается, чтобы рассмотреть грузовик.
За следующим поворотом пальмы и кусты отступают. Мэрибет нажимает на тормоз, и «мустанг» медленно двигается вперед, все еще оставаясь в прохладной тени. Под шинами приятно похрустывает щебенка. Джуд всегда любил этот звук. Его все любят. Впереди – неширокий луг, а за ним открывается грязно коричневый разлив озера Понтчартрейн. Воду ерошит несильный ветерок, гребни волн поблескивают полированной сталью. При виде неба Джуд несколько озадачен: оно равномерно и ослепительно белое, оно так наполнено светом, что на него невозможно смотреть. Невозможно понять, в какой стороне солнце. Джуд отворачивается, прикрывает глаза рукой. Боль в левом виске усиливается, бьется вместе с пульсом.
– Проклятье, – говорит он. – Это небо.
– Здорово, правда? – говорит Анна из тела Мэрибет. – Так далеко все видно. Можно смотреть в него вечно.
– Я ни черта не вижу.
– Да, ты береги глаза, – говорит Анна, но за рулем по прежнему Мэрибет, это ее губы шевелятся. – Тебе нельзя смотреть туда. Пока нельзя. Нам тоже трудно оглядываться назад в ваш мир. Может, ты заметил у нас черные линии поверх глаз. Это что то вроде солнцезащитных очков для живых покойников. – Сравнение смешит ее, она смеется хриплым, грубоватым смехом Мэрибет.
Она останавливает машину на границе леса и поля, выключает двигатель. Окна опущены. Воздух, заливающий машину, сладко пахнет прогретыми на солнце кустами и травой. Под этой сладостью Джуд различает тонкий аромат озера Понтчартрейн – прохладный и болотный.
Мэрибет склоняется к Джуду, кладет голову ему на плечо, обнимает за талию, а потом начинает говорить своим собственным голосом:
– Как бы мне хотелось вернуться вместе с тобой. – Его пробирает ледяная дрожь.
– Что это значит?
Она смотрит на него с любовью.
– Эй. Я думала, мы уже обо всем договорились, Джуд. Мы ведь договорились?
– Прекрати, – говорит Джуд. – Никуда ты без меня не поедешь. Ты остаешься со мной.
– Не знаю, – говорит Мэрибет. – Я так устала. Обратная дорога очень длинная, не знаю, хватит ли у меня на это сил. Клянусь, машина едет не на бензине, а на мне. Я уже почти пуста.
– Перестань так говорить.
– Кажется, мы собирались послушать музыку.
Он открывает бардачок, нащупывает кассету. Это сборник демозаписей, его личная коллекция. Его новые песни. Он хочет, чтобы Мэрибет послушала их. Начинается первая песня – «Выпьем за мертвых». Перезвон гитарных струн окреп, возвысился до гимна в стиле «кантри» – сладкозвучный и одинокий госпел, песня скорби. Черт, как болит голова, теперь уже оба виска; глаза ломит. Будь проклято это невыносимо яркое небо.
Мэрибет выпрямляется в кресле, но это не Мэрибет, а снова Анна. Ее глаза наполнены светом. Они наполнены небом.
– Весь мир состоит из музыки. Мы – струны лиры. Мы резонируем. Мы поем вместе. Это прекрасно. Вместе с ветром, дующим мне в лицо. Когда ты поешь, я пою с тобой, любимый. Ты ведь знаешь это?
– Перестань, – просит он. Анна снова берется за руль и заводит машину. – Что ты делаешь?
Мэрибет протягивает с заднего сиденья руку и сжимает его пальцы. Они разделились – они стали двумя разными людьми, впервые за много дней.
– Джуд, мне пора. – Она тянется к нему, прижимает к его губам свои губы. Они холодные и дрожат. – Ты выходишь здесь.
– Мы, – говорит он. Когда она пытается забрать свою руку, он не отпускает, сжимает крепче, пока не ощущает, как под ее кожей гнутся кости. Он целует ее и повторяет: – Мы выходим здесь. Мы. Мы.
Снова под колесами шуршит щебенка. «Мустанг» катится вперед под этим открытым небом. Переднее сиденье захлестывает мощное белое сияние, оно стирает весь мир вне машины, не оставляя ничего. И даже внутри Джуд, приподняв веки, почти ничего не видит. Боль, полыхающая в черепе, ошеломляет его, приводит в восторг. Он не выпускает руку Мэрибет. Она не уйдет, если он не отдаст ее. И этот свет – боже, сколько света. Что то случилось со стерео; его песня то слышна, то пропадает, заглушаемая глубокой и низкой гармонической пульсацией – той неземной музыкой, которую Джуд слышал перед падением в дверь между мирами. Он хочет заговорить с Мэрибет, попросить у нее прощения за то, что не сдержал обещания. Он хочет сказать, что любит ее, любит всем сердцем. Но голос куда то пропал, и Джуд не в силах думать из за света, бьющего в глаза, и музыки в его голове. Ее рука. Он по прежнему держит ее за руку. Он снова и снова сжимает пальцы Мэрибет, пытаясь заменить слова прикосновением, и она в ответ тоже сжимает его руку.
А в сиянии света Джуд видит Анну, которая переливается и дрожит как язык пламени. Он смотрит, как она отворачивается от руля, и улыбается ему, и тянется к нему, и кладет ладонь поверх его руки, сжимающей пальцы Мэрибет, и потом говорит:
– Черт возьми, похоже, этот волосатый сукин сын пытается сесть.
Джуд заморгал от резкого болезненного белого луча офтальмоскопа, направленного ему в левый глаз. Он попытался сесть, но кто то положил ладонь ему на грудь и придавил его к полу. Он хватает ртом воздух, как форель, только что вытащенная из озера Понтчартрейн и выброшенная на берег. Он однажды говорил Анне, что хорошо бы вдвоем поехать на рыбалку на озеро Понтчартрейн. Или он говорил это Мэрибет? Он не помнил.
Офтальмоскоп убрали, и Джуд стал смотреть на покрытый пятнами плесени кухонный потолок. Говорят, сумасшедшие иногда проделывают дыры в собственном черепе, чтобы выпустить демонов и уменьшить невыносимое давление мыслей. Он понимал их. Каждое биение сердца было сокрушительным ударом, сотрясающим нервные окончания в глазах и висках. Так заявляла о себе беспощадная жизнь.
Над ним замаячил пятачок, розовая свиная морда непристойно ухмыльнулась и произнесла:
– Ни фига себе. Вы знаете, кто это? Это же Джудас Койн.
Кто– то другой потребовал:
– Уберут отсюда свиней или нет?
Под негодующий визг свинью оттащили в сторону. В поле зрения Джуда появилось лицо с аккуратной каштановой бородкой и внимательными ласковыми глазами.
– Мистер Койн? Лежите спокойно. Вы потеряли много крови. Сейчас мы переложим вас на каталку.
– Анна, – проговорил Джуд прерывающимся свистящим шепотом.
В голубых глазах молодого мужчины промелькнула боль и что то вроде извинения.
– Так ее звали?
Нет. Нет, Джуд ошибся. Ее звали не так, но ему не хватало воздуха в легких, чтобы поправиться. Потом до него дошло, что мужчина, склонившийся над ним, говорил о девушке в прошедшем времени.
За Джуда ответила Арлин Уэйд.
– Он говорил, что ее звали Мэрибет.
С другой стороны возникло лицо Арлин с комически большими глазами в линзах очков. Она тоже говорила о Мэрибет в прошедшем времени. Джуд снова попытался сесть, но бородатый санитар держал его крепко.
– Тебе нельзя садиться, дорогой, – сказала Арлин.
Раздался металлический стук, и Джуд посмотрел вперед, вдоль своего тела, распростертого на полу. Группа людей катила мимо него тележку с носилками. На металлической подставке висел мешок капельницы, набухший кровью. С пола Джуд не мог видеть человека, лежащего на каталке, но он заметил, что из под простыни свесилась рука. От инфекции, обезобразившей кисть Мэрибет, не осталось и следа. Ее маленькая худая ручка безвольно покачивалась в такт движениям каталки, и Джуд вспомнил о девушке из того порнофильма с убийством: о том, как ее тело после смерти стало как будто бескостным. Один из санитаров, толкавших каталку, глянул вниз и увидел, куда смотрит Джуд. Он положил руку Мэрибет на носилки и подоткнул простыню. Каталка скрылась из виду. Возбужденные и приглушенные голоса санитаров доносились теперь из передней.
– Мэрибет? – только и смог шепнуть Джуд чуть слышно, выдохнув с болью.
– Ей пора в путь, Джастин, – сказала Арлин. – За тобой приедет другая машина.
– В путь? – повторил Джуд. Он ничего не понимал.
– Они больше ничего не могут для нее сделать здесь. Ей пора. – Арлин похлопала его по руке. – За ней уже приехали.

1 ... 11 12 13 14 15 16 17 18 19 2014-07-19 18:44
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © sanaalar.ru
    Образовательные документы для студентов.